Умирать не страшно, малыш...

Интересно, когда теплый огонёк симпатии и уважения к наследнику Дома Атрейдес превращается в искру? Может, в тот момент, когда из мальчика Пол превращается в юношу и впервые застаёт его врасплох в учебном бою? Или после трёх месяцев, что Дункан охраняет дипломатов с Каладана, а по возвращению его встречают объятиями и мордашкой, искрящейся радостью? «Я скучал!» — сообщает ему тогда Пол. И для Дункана вдруг открывается истинная причина собственных эмоций. То, отчего каждый раз вдали от планеты, ставшей домом, он не находит себе места. Он тоже скучает. Не по Каладану, не по друзьям и сослуживцам, а по сыну герцога, что умудряется проникнуть под толстую шкуру вояки. Возможно, где-то в этой точке, или во всех сразу, и зарождается это новое для него чувство? — Дункан! — и снова радость, и снова Пол поджидает специально его в ангаре с кораблями. Замечает ли он, как часто переглядываются другие, когда он так делает? Дункан не только замечает, периодически он даже пресекает сомнительные шуточки любителей позубоскалить за чужой счёт. — Пол, дружище! Он называет его так, как и многих других. Тех, что обитают в безликой массе казарм, своих приятелей, друзей и всех-всех-всех. «Дружище», лишь чтобы подчеркнуть, ты для меня как они, а получается выделить. Тоном, взглядом, сердцем, стучащим быстрее, чем нужно. И пускай никто не замечает, сам Дункан Айдахо знает, он себя выдаёт. По-идиотски, по-кретински палит. — Ты летишь на Арракис завтра с передовым отрядом? Дункан снимает шлем и скользит по мальчишке взглядом. Красивый. Тонкий, звонкий, в парадном мундире. И кудряшки. Боже, Дункан обожает эти кудряшки… — Да, я лечу завтра с передовым отрядом, — он просто повторяет фразу за Полом, особо не вдумываясь. Чувствуя, как на губы ползёт улыбка-радость от встречи. «Возьми себя в руки, идиот!» — думает он и отворачивается, чтобы снять часть снаряжения. На деле же, чтобы вытравить неуместную улыбку с лица. Брысь пошла, ну! — Я хочу лететь вместе с тобой. Его охватывает лёгкий ступор. Дункан удивляется не предложению Пола, а своему желанию немедленно согласиться на него, без оглядки на герцога и вышестоящих. Секунда промедления, и с новым «Брысь!» он топчет собственное желание. — Без обид, но нет. После быстрого ответа у Дункана трусливая потребность увеличить расстояние между ними. Чтобы не сглупить, чтобы не передумать. И отладка на внешней панели корабля отличный способ имитации бурной деятельности. — Дункан! — обиженно и в тоже время сердито прилетает ему в спину. — Меня отправят под трибунал, — лениво огрызается Дункан. Тут он кривит душой. Ему достанется по полной, но трибунал? Вряд ли подведут под него. Герцогу импонирует, что его сын тянется к мужчине-воину, избрав учителя фехтования фигурой для подражания в бою. Ох, узнай отец мальчишки, как это импонирует самому Дункану и в каком контексте… Ему не то что трибунал, казнь мигом организуют. Весь Каладан будет иметь сомнительное удовольствие наблюдать, как его потрошат под торжественное завывание волынки. И нельзя сказать, что Дункан не заслуживает подобной веселухи. Не за действия — видят боги, он никогда не сделает и лишнего вдоха в сторону этого чудесного юноши, чтобы навредить — но за мысли? За мысли - возможно. Такие неправильные, неподконтрольно зудящие горько-сладким ульем на душе. — Что-то случилось? — и всё же он не в силах игнорировать нервозность мальчишки. Вся эта ситуация с переселением на Арракис, в виде подарка навязанная Императором, напрягает каждого, у кого имеются мозги. И не нужно для этого быть политиком. У вояк своя чуйка на неприятности, и буря определённо приближается. — Ну… Разговор сворачивает на сны Пола. И хотя он не любит делиться личной особенностью, что гложет его ночь за ночью, после по-детски наивного: «Только это секрет!», он вверяет в грубые мозолистые руки Дункана… — Я видел тебя мёртвым. Ты пал в бою. От чужих сумрачных предзнаменований, выпущенных на волю, Дункан вздрагивает. Как только слова слетают с красивых юных губ, то будто зависают над его головой, и их тяжесть можно ощутить в воздухе. — Мне кажется, будь я с тобой, ты бы не погиб… Порой от шага за грань спасает лишь удача или чужое невезение, это с какой стороны посмотреть. Что за бой, в котором тебя не пытаются убить? Любому воину, по приказу или необходимости, приходится лишать других жизней. И Дункан, которому довелось хлебнуть всякого за историю своего существования, не исключение. На родной мрачной Гиди Прайм, где царит индустриальный ад, арестовали и жестоко убили его родителей. На обучении в Академии оружейных мастеров Дома Гинац каждый день приходилось преодолевать себя, чтобы в итоге, став сильнее, заставить других смотреть себе в спину. Такому как Дункан Айдахо, обручённому с риском и безрассудством, ведомо — конец неминуемо настанет. Он не боится смерти, лишь смерти напрасной. Но как выдать подобную философию особенному мальчику, что сейчас смотрит на него с такой мукой, будто уже потерял навсегда. И главное, что Дункану делать с самим собой, если ярко выраженная тоска на аристократично тонком лице странно его вдохновляет. Недостойно гордиться собственной значимостью для Пола Атрейдеса, но эгоистичный восторг, приправленный стыдом, заполняет его до краёв. Что ж… Опытный пилот знает, как маневрировать. Дункан играючи отмахивается от дурных предсказаний, пускай и сжимается где-то на сердце пружина. Выдаёт мудрость: «Сны — это увлекательно, но важно то, что происходит наяву…», а следом шутку: «О, да ты подкачался!», «Правда?», «Нет!». Видя положительные перемены в настроении мальчишки, он хвалит себя. — Увидимся на Арракисе, дружище! — с весёлой уверенностью ухмыляется Дункан и на прощанье хлопает по обманчиво хрупкому плечу. По дороге на жаркую родину специи он, как ни в чём не бывало, перешучивается со своим отрядом и привычно балагурит, но мыслями всё ещё на Каладане. Думает о недоступной хрупкости и о грустных глазах в толпе, что провожали его взглядом до корабля. Скитаясь по чёртовой пустыне в поисках фрименов, Дункан опять гоняет мысли. И снова. О том, что в этот раз он скучает гораздо сильнее.