Мальчик из стали

Прохладный вечер, завывающий в настежь раскрытые хозяйкой дома окна ветер освежал задушенную столь большим количеством гостей обширную квартиру, в которой, казалось, нереально было бы задохнуться. Анна мирно досыпала последние минуты перед пробуждением, пока Олли уже умывался и кое-как чистил зубы при помощи одноразовых зубных щёток, что можно надеть на палец. Похоже на тюремное взыскание, подумал он, удивляясь присутствию подобных вещей у Эйвелинн дома. Макс готовил ужин или точнее первый приём пищи за последние сутки, пока хозяйка дома пролистывала каналы плазменного телевизора в холле, делая вид, будто на её же кухне прямо сейчас не хозяйничает давно знакомый ей человек, с которым они не раз готовили самые разные блюда, пусть и подгоравшие время от времени. — Ты живёшь одна? — любопытно спросил Олли, удивляясь холостятской обстановке дома. Побросанные вещи, одно единственное полотенце на, видимо, все случаи жизни в ванной. Одна пара тапочек в прихожей, несколько пар обуви примерно одного и того же размера, несколько курток, небольшое количество кухонного сервиза, где лишние тарелки, ложки и вилки были куплены просто для приличия или чтоб посуду пореже мыть пришлось. Совершенно не пропускающие свет шторы, которым не составит труда создать абсолютную темень в квартире даже в самый яркий день на свете. Всего одна используемая комната — та, в которой он проснулся. Вторая, как он увидел сквозь щель по пути на кухню, была совершенно нетронутой, с одной аккуратной кроватью в белоснежных простынях, простецкой прикроватной тумбой и шкафом-купе. Совершенно ноль признаков совместной жизни с кем-либо. — А чё, не видно? — буркнула она, будто это ясно как день. Что и было правдой. — Тебе же шестнадцать? — Семнадцать мне вообще-то, дурень. И я переехала, надоело с мамкой и её тюфячком-отчимом жить, сказала квартирку мне тут прикупить. Вот и живу себе одна, припеваючи, лишь этого дебила изредка пуская, — махнула она пультом в сторону кухни, продолжая переключать каналы. — Вот как… Одиноко, наверное? — предположил он, вспоминая, как скучно ему бывает просто одному в комнате, что уж говорить о целом доме, когда родители оставляют весь домашний очаг в его распоряжении, а поделать в нём толком-то и нечего одному. — Одиноко? Не смеши. У меня семья большая, два младших брата и сестра, мама, отчим. Они, конечно, по струнке у меня ходили и как кролики разбегались, стоило мне рявкнуть, и тем не менее спокойствия в такой обстановке было не сыскать. А тут! Пф, рай! — восклицала она в потолок, размахивая руками. — И не скучно? — Неа. У меня компьютер, телевизор, телефон. Ром, виски и вино в холодильнике, в конце-то концов. Если станет скучно — позову рыжего на часик второй. Он меня развеселит на ближайшую так неделю, и всё. А ты что, заводной у нас сильно, что на месте не сидится? Олли подметил, что эта Эйвелинн и та, что заботливо сделала ему чай с бутербродами ночью, а после ненавязчиво проводила спать — не то чтобы разные люди, скорее разные состояния, что меняются в зависимости от того, как себя чувствует собеседник. Его слегка, лишь слегка удручало, что он позволил кому-то вроде неё видеть себя в таком состоянии. Он думал, что она будет над ним насмехаться, принижать. Запомнит его таким, будет вести себя иначе. Он уже достаточно попадался на слабостях. Что Анне, что родителям. Особенно Максу. Человек, что, наверное, видел его в одних из ужаснейших в жизни состояниях. Не сказать, что хуже этих событий с бандитами и Августом не бывало. Бывало. Ещё как бывало. Но тогда была Анна и он сам в зеркале, когда он мог сам себя поддержать, а если и не мог — могла подсобить Анна. Но с возрастом складывается ощущение, что ты деградируешь. Не хватает больше сил держаться, даже когда не происходит чего-то сверхъестественного. Реймонд, толком не успев стать его другом, уже спас его раз, а затем и в период слабости дважды застал. В первый раз была случайность, а во второй — он сам допустил ошибку, позволив сложившейся ситуации в очередной раз ударить по нему, вызвать слабость напоказ. Но, кажется, не с этими людьми. Они не смеются. Возможно, до поры до времени, но хотя бы не сейчас. — Да нет, просто… иногда бывает слишком уж скучно, разве нет? — скептично размышлял он. — Всё, мозги-ка мне не делай. Иди вон лучше подругу свою разбуди, померла там, что ли. Или поварёшке помоги, дабы кухню мне не сжёг. — Почему ты ему не поможешь? — А сдался мне этот рыжий дурак! Пусть сам разбирается, я достаточно с вами повозилась, — обиженно восклицала она, неосознанно надув щёки. Закатив глаза, он отправился в комнату, застав уже проснувшуюся, помятую как взбитая подушка подругу, едва ли не скатывающуюся с кровати. Улыбнувшись её разгильдяйству, поняв, что миссия завершена, он ушёл на кухню, сказав, что вскоре её там будет поджидать завтрак, или скорее уже ужин. Лёгкое облако тёплого пара нежно размазалось по лицу. Реймонд стоял в фартуке, копошась то над плитой, то над столом, раскладывая немногочисленные столовые приборы, проставляя каждой тарелке по одинаковому количеству нарезанного тоненькими тостами хлеб. В сковородке масляно шкворчали яйца, штук так пять, не меньше. Ещё пять уже лежали на тарелке рядом, аккуратно разрезанные на равные порции. Во второй сковородке жарился с десяток ломтиков бекона, то и дело брызжа маслом по стеклянной крыше. — Яичница с беконом? — поинтересовался Олли, что прошёл практически в середину кухни, оставшись незамеченным. — Ой! Не пугай ж ты так. Да, её самую. Любишь? — Обожаю, — стеснительно признался парень, всеми силами стараясь сдерживать почти нездоровую тягу к этому произведению кухонного искусства, разглядывая идеальный пигмент хрустящего тонкого мяса под запотевшей крышкой сковородки. — Буду знать, — солнечно подметил Макс, открыв нараспашку пластиковое окно, выпуская весь дым на волю. Хотелось бы позвенеть колокольчиком, призывая всех семерых, а точнее трёх козлят на трапезу, но, увы, колокольчика не оказалось, потому пришлось кричать: — Куша-а-а-ть! Олли уселся с краю, вдоль двух стен. Распинав стулья перед собой, недовольная Эйвелинн достала ещё один из-под стола, шумно ставя его на пол. Анна же лениво плелась до самой кухни, расцветая жизненной силой уже перешагнув её порог. Максимилиан аккуратно насыпал всем по немалой такой порции, посыпав сверху кому перца, кому душистой приправы, по желанию. Себе он насыпал и того, и того. Наконец, когда все сели, вилки зазвенели о тарелки с такой интенсивностью, будто тарелки — следующие на очередь к трапезе. Все они были голодны, не осознавая этого до последнего. Благо Реймонд наготовил достаточно, дабы можно было воздержаться от добавки. Всё-таки им скоро домой. Покончив с едой, Эйвелинн заставила каждого помыть за собой тарелки, ведь она скорее сделала бы это их же головами, чем помой за ними. Наконец, когда пришло время прощаться, она с облегчением вздохнула, когда Олли заявил, что чувствует себя более чем хорошо, дабы наконец-то уйти. Максимилиан настаивал на том, чтобы провести каждого домой по очереди, ведь вновь темнеет. Не послушав их возражений, так он и сделал, сначала проводя Анну, а затем и Олли до самого порога, на этот раз наверняка запомнив дорогу к нему. — Спасибо, что помог. — Не стоит. Это была наша вина, что мы не уследили. Прости, что тебе пришлось это пережить, — понуро заявил он, опустив глаза к полу. — Всё уже хорошо, — нагло врал он, — я и не такое видел, — представшее перед глазами слабое виденье Макс согнал парой морганий. — Обещай, что если что-то подобное вновь случиться, ты сразу пойдёшь к нам, — по-взрослому, будто бы предостерегая сына, твердил Макс. — Я не ребёнок и сам разобраться могу. — Олли, пожалуйста, — глядел Реймонд умоляющим взглядом, от которого даже стало неловко. — …Ладно. Поблагодарив, Макс попрощался и удалился среди домов. Олли, зайдя внутрь и обнаружив, что он совершенно пуст, сорвал с себя одежду, с громким стоном падая на диван в прихожей, зарываясь в подушку с тихим всхлипом.

***

Прошёл месяц с роковой школьной вечеринки и первой ночёвки в кругу сразу трёх друзей Олли. По приходу в школу, какого-то чёрта, на стене школьной галереи, коей заведует «репортёр» — Юлия, — была новость о неких потасовках во время празднования, однако личности упомянуты не были. Несмотря на это, практически вся старшая и наполовину средняя школа знала, пусть и смутно, кто был провокатором бедлама. Довольно долго Империон, шедшей всегда в паре с Максимилианом, с которым она зарыли топор едва ли начавшейся войны самоощущений на второй день после её начала, рассматривали в коридорах с опаской, а одноклассники на ватных ногах подходили с вопросами, правда ли это. Классная руководительница, краем уха подслушав школьные слухи, решила вызвать Эйвелинн на небольшой разговор после уроков. Она решила соврать, рассказав о импульсивных действиях под алкогольным опьянением. Учительница смотрела на неё косо, с недоверием, желая вызвать родителей для дальнейших разборок, но, о ужас, из них — лишь одна криминальная тётя была в стране. Учительницу это не смутило, и через сутки роскошная дама с телохранителем на невидимой привязи распинывала пыль у порога школы, фукая на неухоженные ковры в прихожей. С Анастасией связаться не получалось, а контактов её родителей не было в базе данных, что учительница нашла крайне странным, позже безрезультатно обсудив этот момент с директором. После разговора с тётей учительница, на самом деле, ничего нового не узнала, что немудрено, ведь и тётя эта сама впервые услышала эту информацию, по-актёрски ахая от ужаса, заботливо протягивая спрятанные в красных замшевых перчатках руки к племяннице, пока та боролась с желанием не свалиться со стула и упасть куда подальше. Впрочем, не одна лишь Эйвелинн была пострадавшей от разлетевшихся сотней бумажных самолётиков слухов. Информация о полуголом, избитом, истекающем кровью Августе поражала слух, особенно от осознания, кто именно вышел из одной комнаты с ним. Исходя из услышанного, порченное радио рассказало всей школе об ориентации племянника небезызвестного учителя литературы, а один мальчик из средних классов раскололся, поведав о том, что Август к нему приставал и хотел секса. Умолчав о том, что и он сам не прочь был этим заняться и занялся. Всё это время ни Августа, ни Анастасии в школе не наблюдалось. Как позже выяснилось, оба взяли больничные, как раз к последним дням учёбы перед зимним каникулам. Что Олли, что Макса разглядывали как диковинных зверюшек в коридорах между переменами, не понимая, какой префикс им приписывать — жертва изнасилования или, в случае с Олли, безжалостный драчун, размазавший лицо Августа в мясо, как сказал один из очевидцев, лишь мельком увидев полуголого пострадавшего в затемнённой комнате. Однако многие рассматривали скорее с любопытством, пытаясь своим ходом понять, что к чему. Некоторые подходили и спрашивали, но на удивление — не Юлия. Она, будучи первой присутствующей на таких слухах, была крайне расстроена, что не застала ситуацию из-за очередного уезда. И тем не менее она подавляла свой интерес, как могла, стараясь не слишком сильно докучать Олли, к которому временами даже подходить было страшно. Эвину, после первого же дня слухов, сразу пригласил Августа на разговор, на что тот дал резкий отказ. Тогда Эвину пришёл к нему, а точнее к его отъехавшей на пару дней в соседний город сестре, и самолично застал того с разбитым носом, фингалом, ссадинами и синяками на лице. В ходе разговора, что скорее был допросом без права улизнуть от вопроса, Август рассказал всё, кроме фактической попытки изнасилования, приукрасив её отсутствием отчёта своим действиям в пьяном угаре и просто попыткой сблизиться в виде тактильности и попытки обнять. Выслушав его, мужчина сразу же достал телефон, зайдя в контакт «адвокат». Племянник чуть ли не слёзно начал умолять его не делать это, а тому как будто бы лишь повод нужен был, дабы всеми возможными способами зарыть Корхонена. Но ведь и правда, драка до такой степени, когда у отёкшего подростка всё лицо в ранах — повод, как ему казалось, более чем серьёзный. К счастью для самого Августа, он смог уговорить дядю не делать этого, ведь прекрасно знал, что если дойдёт до допроса, а также допроса свидетелей, Анны, его вполне себе даже в колонию оформить могут, а что ещё хуже — посадить в психушку после того, как выведают его диагноз. Все эти детали он держал в голове. Они расплывались, а рот то и дело открывался беззвучно, утопая в желании рассказать всё как есть, надеясь на поддержку. Но он знал своего дядю. Скорее всего, тот бы посмотрел на него с отвращением, не веря ни своим глазам, ни ушам, ни мозгу. Что естественно. Столь беспристрастному, консервативному и в большинстве своём безжалостному человеку покажется такая новость слишком дикой. Он и так сидел словно на иголках, когда услышал те слухи, надеясь, что это враньё, и будто бы упал на колючие пики, услышав от самого племянника, что это правда. Он не знал, на что злиться больше: на непутёвого младшего родственника, ушедшему в неверном пути, или же причину его неверного поворота, что раздражает его, взрослого, статного и состоявшегося мужчину мальчика, мельтешащего перед глазами как назойливая муха, то и дело влезая в каждую передрягу своими злобными зелёными очами. И тем не менее он заверил племянника в своей поддержке настолько, насколько это возможно. Он отмазал его от школы на период перед началом каникул, дабы он отдохнул, собрался с духом и пришёл в себя, надеясь, что ещё одумается. Покинув дом, он ещё долго держал в голове девятиклассника, пытаясь понять, почему же его самого он раньше раздражал, и что теперь делать с той ненавистью, что поселилась в его сердце. Уроки стали практически невыносимыми. Он находил в любом движении, слове и взгляде повод испортить конкретно ему настроение, очень часто забывая суть собственного урока. Ученики, к этому давно привыкшие, уже не выдерживали, напрямую заявляя об отсутствии профессионализма у учителя, раз он столько времени не может порешать вопросы с каким-то ребёнком. За эту неделю перед каникулами ситуация успела дойти и до директора. Кен, скрежеща зубами так, что никто и не заметил, сдерживался изо всех сил, беседуя с директором об ученике без упоминания ситуации со своим племянником. Олли же испытывал стресс все те три дня, которые оставались перед каникулами, когда литература была в списке уроков на сегодня. В целом, сама школа постепенно засыпала. На стенах лениво появлялись цветастые гирлянды, палочки хвои и рождественские игрушки, а двор гордо украшала пара искусственных снеговиков в связи с отсутствием реального снега, что на удивление уже долго себя не проявлял. Школьники постепенно забывали приходить в школу. Кто спал на партах со скуки последних уроков, а кто планировал как именно проведёт новый год. Не просыхая до самого января, в клубах, в доме с кучей людей. Всё, что слышал Олли, было далековато от его представления празднования. Семья в сборе, тёплый дом, много вкусной еды, Украшенная гигантская ель до самого потолка, ежегодное увеличение растрат на электроэнергию из-за гирлянд в каждой щели. Он не любил зиму. Зиму он не любил совсем, особенно её начало и середину. Однако он любил главный её праздник. В его представлении он всегда сидел у камина, смотря какой-нибудь дурацкий новогодний фильм, желательно в сборе со всей семьёй, пусть и раздражающе шумной. В идеале, если под боком будет Анна, с которой можно обсудить и съесть на новый год всё на свете, обмениваясь миловидными безделушками. В этом году он понял, что обладает желанием купить безделушку не только ей. На удивление в этом году у него довольно быстро появились довольно странные, но интересные друзья, что словно без его спроса навязались к нему в это определение. Пока что он не знал их вкусов и предпочтений. И не был даже уверен, что получит от них что-то взамен. Но точно знал, что хочет отблагодарить их. Со словами благодарности у него плохо, и они это знают. И тем не менее они успели посчитать его своим другом, день за днём интересуясь его делами, встречаясь на переменках уже настолько машинально, будто бы так и было всегда. Он уже и подзабыл, что обычно делал на этих переменах, кроме как спускался на этаж ниже вместе с Анной, дабы забрать старших из их берлоги и побродить по школе, разговаривая то о пустяках, то о личных делах, незаметно образовавшихся прямо у Олли перед носом. Поражает, но он неосознанно расстроился, когда узнал, что дополнительные корпуса после нового года уже будут готовы. Они не дошли до момента, когда могли бы усесться вчетвером или хотя бы рядом друг с другом на одном из совместных уроках. Зато ему было весело иногда оборачиваться на них, когда слышал очередное недовольное ворчание Эйвелинн о глупых, практически детских заданиях, а потом вспоминая класс, с которым она находится в одном помещении. Ему начала нравиться эта компания. Надёжная и разносторонняя Анна, открывающая свои новые стороны при общении с Эйвелинн или Максимилианом, за чем Олли иногда намеренно наблюдал, поражаясь тому, насколько разнообразной, оказывается, может быть подруга всего его детства. Ворчливая, забавная и в то же время нестандартно мудрая Эйвелинн, которую не слишком часто слушают из-за её способа донесения информации. Максимилиан…заботливый, словно мать родная, и столь же надёжный, как и все вышеперечисленные. С ним, казалось бы, подступала та самая пора, когда можно было рассказать и обсудить многое. Он был умным, интересным, привлекающим внимание. Обладал тем редким шармом человека, к которому Олли мог бы прислушаться в самых разных темах, без тяги беспрестанно гнуть свою точку зрения. Они подружились, и он был этому рад, хоть и никак и не показывал. И это именно та вина, которую он хочет загладить подарком, пусть и не самым большим и дорогим. Во время самих каникул первое время все отдыхали, вздохнув с глубоким облегчением. Время на себя, на праздник, на друзей. В последний день школы Макс настоял на создании новой беседы, где они все могли бы общаться, но на этот раз только с правильными людьми. И он создал. Общение там шло не столь активно, как хотелось бы. На самом деле какое-то время они стеснялись, скрываясь за ощущением навязчивости. Но договаривались прогуляться именно там. Мешала им погода, а точнее её минусовой градус. В такую погоду Олли выходит из дома или в скафандре, не пропускающем даже кислород, либо же сидит дома. Перечить или заставлять его никто не собирался, потому они просто решили прийти прямиком к нему. Не сказать, что он был счастлив, пуская в дом трёх испачканных в зимнем дожде людей через пятнадцать минут после самого предупреждения о визите. Растрёпанный, с неубранной комнатой, с родителями дома ему не оставалось ничего, кроме как впустить гостей, знакомя Эйвелинн с родителями, а точнее с одной мамой, что была на кухне, пока отец дрых в своём убежище. При демонстрации комнаты Эйвелинн подметила, что красного, на её взгляд, многовато, даже слишком, прям совсем. Олли не обиделся, заявив, что и сам так считает. Кто мог отказать десятилетнему ребёнку в дизайне комнаты, особенно такому, как он? Он заверил её, что, возможно, скоро сделает ремонт, заменяя ядовитые красные обои чем-нибудь более спокойным, так же заменив большое количество предметов и поверхностей на гармонирующие цвета. Посидев пару часиков, играя в пару настольных игр и общаясь ни о чём, они разошлись, пообещав зайти ещё разок. В который раз удивляясь самому себе, Олли был не против. Анна иногда и в одиночку заваливалась к Олли домой. Она пришла без спроса в день, когда тот ушёл за подарками, выбрав самый тёплый день в нещадном декабре. Именно в этот день она намеревалась поговорить с ним о том, о чём обещала Максимилиану, но её планы канули в лету, когда Олли утаил даже место, куда он отправился, взяв с родителей обещание не рассказывать. Подарив друзья небольшие коробочки, по его просьбе те зареклись открыть их ровно в то же время, что и остальные подарки — в рождественскую полночь. Оторопев, Максимилиан попросил подождать его двадцать минут, пока он сбегает от дома Олли к своему и обратно с такой же небольшой коробочкой. Запыхавшись и раскрасневшись, не в силах стянуть с себя удушающую одежду, он чуть ли не на колене вручил подарок Корхонену, взяв с него то же обещание — открыть в полночь. Он поставил подарок в тот же угол, что и Анин, однако её коробка была значительно больше. Анна, умиляясь столь высоким уровнем заботы Макса, наконец раскрыла карты в виде присутствия подарков и для него с Эйвелинн, заверяя, что проверяла, подарят ли и они что-то. Даже если бы и нет, она, как и Олли, всё равно отдала их, вручая каждому в руки коробку тех же размеров, что и вручила Олли. Эйвелинн, рассматривая несколько коробок в своей и дружеских руках, так же вспоминая ту, что уже лежит дома, подаренная вчера Реймондом, слегка смутилась, ведь сама ничего для них не подготовила. И мысли не было дарить что-либо. Ей всегда дарил Максимилиан различные бессмысленные безделушки, что она, несмотря на них бесполезность, бережно хранит в отдельном мешочке. В качестве благодарности она тайком могла оплатить их счёт в ресторане, пока он отходил в туалет, или без его согласия купить ему какую-нибудь вкусную шаурму или гигантский сет суш. Её больше волновала полезность подаренного, а не та мистическая дружеская суть, что вкладывают в абсолютные безделушки. И тем не менее это смятение впредь не позволяло ей сделать того. Обругав матом каждого присутствующего, она ушла из дома Олли, не отвечая ни на одни СМСки или звонки, оставив дома пару вещей из своей сумки, что она спешно вывалила на диван, очищая пространство в сумке. Вернулась она через два часа, обрадовав обеспокоенных столь резкой пропажей друзей. Каждому она вручила одно и тоже — большого рода наушники от компании «Apple» в оригинальных упаковках. Вылезшие на лоб глаза друзей давали ей понять, что с выбором она не прогадала. По прошествию какого-то время, что заняло у подростков осознание, на девушку посыпались вопли, что это стоило слишком дорого как для обычной новогодней безделушки людям, которых она знала всего три месяца, не считая Максимилиана. Она даже не знала, что находится в её собственных подарках. Не желая слушать каких-либо возражений и претензий, та заявила, что если они это не примут её, то их подарки она попросту выбросит, после чего ловко смахнула выложенные ранее вещи обратно в сумку, взвесила на руке коробку Анны, положив подарок Олли в карман, и гордо продефилировала из дома, оставляя шокированное трио провожать закрывающиеся за ней двери взглядами. Празднование Нового года Олли ощущал не так, как обычно. Последние три месяца длились по ощущениям гораздо дольше, а события в них так и вообще побили рекорды всей его жизни, и теперь пришла пора прощаться с этим годом. Он не был уверен, понравилось ли ему. Точно так, как и не ответил бы положительно на вопрос «было ли это столь ужасно». Нет. Он получил опыт. Друзей, что фактически сами его и нашли. Нашёл что-то, что не поддаётся объяснению. Будто бы нечто заполнило ту пустую часть его души, которую он пытался закрыть ночными прогулками, воспоминания о которых окрашены вязкой тьмой. Несмотря на всё, он чувствовал себя спокойнее, чем обычно, включая в розетку рождественскую звезду, принимая десятки вызовов от друзей и семьи с поздравлениями, находя нечто прекрасное в том, как сильно разрывается его телефон от сообщений и звонков. Первым в телефоне красовалось сообщение из «Новый дом»: «С новым годом всех! Сейчас открою подарки =)» — «Максиман». Девушки, отреагировав на его сообщение сердечком, взаимно поздравив, тоже ринулись раскрывать подарки. Отложив наконец умолкший телефон, он принялся раскрывать и свои подарки. От Ани он получил плюшевую игрушку огромного, гордого на вид льва. Золотой, пушистый и детализированный. Игрушка игрушкой, но реалистичность его морды напрягла бы любого ребёнка до двенадцати лет. Осматривая плюшевого, он заметил в нём карман, в котором хранился маленький полиэтиленовый пакетик. В нём были спрятаны две лего фигурки, а также серебряное кольцо. Удивившись неожиданному ходу от Анны, он с восхищением рассматривал фигурки, выглядевшие прямо как они. Фигурка Олли — с такими же золотистыми бугристыми волосами, а бугры хорошо повторяли структуру его волос, если смотреть издалека. Пусть и небольшие, зато ярко-зелёные глаза со смелым белым бликом, дерзко смотрящие прямо на держателя. А в бледных руках-клешнях красовался детализированный пластиковый огонь, а сама одежда была наподобие той, что носил Кай из Лего Ниндзяго — красный костюм ниндзя с символами огня, прорисованными кунаями и прочими приблудами. Фигурка Анны же имела чёрные длинные волосы, что отличается от её чёрно-белого сплита в жизни. Видимо, такого пластикового миниатюрного парика попросту не нашлось. В её руках был чёрный меч с висюлькой на рукоятке, одета она была в синее кимоно, похожее на то, что носила сестра Кая. В нежном взгляде тёмно-зелёных глаз он видел её, человеческую Анну. Налюбовавшись фигурками, бережно отложив их в сторону на видное место, он перешёл к кольцу. Габаритное блестящее серебро идеально подошло к пальцу, радуя своей лёгкостью в снятии и надевании. На нём блестела выгравированная надпись «Ollie», закорючнутым почерком. Гладкая поверхность была приятной на ощупь, а сама надпись почти не чувствовалась, приятно радуя глаз визуально. Следом он раскрыл подарок Эйвелинн — наушники, в которых он не то чтобы нуждался, имея свои «капельки», и тем не менее наделся, что теперь прослушивание басистой музыки будет придавать ему ещё больше энергии своим «дорогим» звучанием. Наконец, добравшись до подарка Максимилиана, он аккуратно распаковал надёжно замотанную коробку, стараясь не порвать даже обёртки. Перед ним красовался оранжево-красный градиент бутылька духов «Dior Fahrenheit». Сладкий ванильный аромат отдавал нотой дымной сливы, относя его сознание куда-то в ночную весеннюю Францию. Послышался нежный смех где-то поблизости, а над головой то и дело мельтешила культовая башня, укрывая своим величиной от всех страхов. Открыв глаза, он вновь оказался дома, сидящим на коленях перед ёлкой, дрожащими руками удерживая бутыль. Ванильная горечь заполонила комнату, когда он пшикнул себе на запястье, дабы закрепить этот запах на весь оставшийся вечер. Корхонен аккуратно упаковал бутылёк в свою родную коробку, отставляя её к остальным подаркам. Следовало распаковать ещё подарки от родителей, бабушки с дедушкой и сестёр, но сначала он решил проверить реакцию друзей на его подарки. В чате красовалось три фотографии, от Макса — с кулоном в виде гордого льва на шее, у Анны — со скрутившейся дугой змеей, а у Эйвелинн — с благородной мордой охотящейся пантеры. Он посмотрел вниз, убеждаясь, что его дедовский кулон, изображающий дракона, всё ещё на нём. Последующие сообщения были восхищением от полученных подарков. Макс красовался теми же наушниками, что у Олли с Анной, огромным плюшевым драконом красного цвета, усатого и с таким лицом, будто бы это самая мудрая игрушка на свете, к которой и за советом обратиться не стыдно было бы. В нём хранилось лишь кольцо, такое же серебряное, с выгравированным именем первого владельца — «Maximilian». Почерк был не таким закорючливым, как у Олли, и сам текст размерами был меньше, дабы уместиться на лицевую часть кольца. Радости Реймонда не было предела, он красовался подарками перед братом и матерью, не посрамившись гордо продемонстрировать перстень и кулон даже отцу, пусть он и не так уж и заинтересован был. Эйвелинн распаковывала подарки с особой нежностью, ей совершенно не свойственной. Бардак на фоне на фотографиях говорил иначе, будто бы она те упаковки и вовсе зубами разрывала. Кулон ей понравился. Был похож на неё, думала она. Приятно, что её видят такой. Следом она распаковала подарок от Анны — тоже гигантскую плюшевую игрушку в виде медведя. Точнее, панды. Не столь детализированный, зато приятный на ощупь, безумно мягкий и пахнет свежестью. Внутренний карман в нём был чуть очевиднее, и там тоже скрывалось одно колечко с выгравированным на нём именем — «Eivelynn». От Максимилиана она получила коробочку из магазина ювелирных изделий, а внутри красовались две серёжки, изображающие миниатюрные молнии из розового золота. Ахнув от удивления, представляя, насколько эта покупка могла ударить по кошельку друга, она поспешила надеть их вместе с колье и кольцом, красуясь пускай не самой сочетающейся, зато приятной комбинацией подарков. Анна долго рассматривала кулон змеи через бабушкину лупу, удивляясь столь кропотливой детализации столь маленького на её взгляд предмета. Шум и гам на фоне совсем не отвлекал её, наоборот, успокаивал, придавая чувство неимоверного уюта. От Максимилиана она получила трёхмесячный абонемент в спа-салон с включённым в программу массажем. Перечитав купон ещё пару раз, она не могла поверить, что он и вправду подарил ей это. Она жаловалась на боли в спине и плечах лишь единожды, между строк, упомянув, что не отказалась бы сходить на массаж раз-другой. Кажется, это и стало зацепкой идеи подарка. Бережно отложив купон, словно держит в руках новорождённого птенца, которому предстоит вырасти и носить золотые яйца, она распаковала наушники Эйвелинн, с грустью глянув на свои старенькие, терпеливо ждущие её на праздничном столе, понимая, что вскоре придётся с ними попрощаться ради лучшей модели. От Олли она получила линзу на фотоаппарат, о которой давно мечтала, но никак не доходили руки разобраться в нужной ей стекляшке и наконец начать делать фотографии. Долгое время подаренный отцом фотоаппарат пылился на верхней полке в её комнате, пока она с завистью разглядывала небрежно кидающую свой фотоаппарат из стороны в сторону Юлию, дожидаясь момента, когда же и у неё появятся время, деньги и силы настроить свой. В её голове связалась цепочка моментов до самого торжества, когда Олли навязывался к ней домой пару раз, после подозрительно тихо рассиживая на кровати её комнаты после того, как она отходила куда-то на пару минут. Он сверял данные и модели, дабы точно не ошибиться и купить именно то, что нужно. Прижав к сердцу линзу, она подпрыгнула, радостно сметая подарки в кучу, и убежала в свою комнату, расставляя всё по местам. — «Подарки невероятные. Я очень рад, что у меня появились друзья как вы. Люблю вас, с новым годом! <3» — «Максиман», — пришло на телефон сообщение из беседы. Тепло улыбаясь, перечитывая сообщение вновь и вновь, Олли подметил, что давно не чувствовал столь рьяно тянущиеся к самым мочкам ушей кончики губ. Как выяснилось на прогулке спустя пару дней после Нового года, сам праздник хорошо прошёл у всех. От Анны с Эйвелинн, кажется, по-прежнему несло двухдневным слабым перегаром, будто бы они и перед самой встречей выпили. Олли был благодарен Максу, что хотя бы от него пока никогда и ничем не воняло, усмехаясь над Грозной и Империон, ведущими себя, словно самая верная на свете братва с бутылкой очередной водяры, пытаясь танцевать нечто наподобие лезгинки в обнимку перед телевизором у Империон дома, куда она пусть и не особо радушно, но пригласила друзей. Как оказалось, Новый год она справляла с горе-тёткой, куда приехали и её родители с младшими братьями и сёстрами. Уехали они довольно скоро, и Максимилиан расстроился, ведь давно не видел младших бесят своей подруги, что в свою очередь очень любили Реймонда, из раза в раз забывая, что он — лишь друг семейства, а не ещё один из братьев, просто потерянный. По рассказам Эйвелинн, лишь опьянение помогло ей не сойти с ума в том доме. Анна подметила, что завидует, ведь всегда хотела встретить Новый год на пару с кем-то, кому ещё нет сорока, например с Олли. Что не является особо возможным из-за наличия семьи у каждого из них, с которыми нет выбора, кроме как встречи праздника с ними. Впрочем, пусть и против они не были, но теперь договорились организовать следующий Новый год в компании друг друга, и без разницы, придётся ли для этого сбегать из дома или объединять семьи в один дом. В тот день пошёл первый за год снег. Они выбежали во двор. Крупные снежинки оседали на ресницах, а на языке они плавились. Зимняя прохлада освежала белыми хлопьями. Даже и не чувствовался холод. Они радостно бегали по двору, ловя ртом снежинки. Олли, сквозь смех, бурчал, что вода в тех снежинках отнюдь не столь чистая, дабы так радоваться. И сам открывал рот, вкушая их.

***

10 января 2022 год. На небрежно кинутый на кровать телефон пришло сообщение. Вытирая голову после мытья, повесив полотенце на плечи, Олли прочёл сообщение от неизвестного номера: — «Привет, это Август… можем поговорить?» — увидел он, с недоверия собственным глазам перечитав сообщение ещё пару раз. Палец сам потянулся к кнопке «заблокировать», но что-то его остановило. Сообщение «Стой! Умоляю, не блокируй!». В ответ последовало грубое послание отправиться куда подальше. Хотелось сделать скриншот и отправить его в «Новый дом», но из раза в раз что-то его останавливало. Кажется, любопытство, коим он грешил с самого детства. Много ненужных на то вещей он узнал, не сумев подавить почти животную тягу к знанию чего-то, что знать хочется. Август предлагал встречу. По его словам, он хотел встретиться и обсудить всё, что произошло, но в первую очередь — извиниться за «ужаснейший, просто свинский поступок, за который ты бы ещё раз мог бы мне влепить» — продолжал написывать он в ответ на сухие ответы. Он согласился. После согласия откинул телефон, схватившись за голову, спросив самого себя, что он только что сделал. Он знал, что не стоило говорить об этом друзьям, которым он чуть ли не собственной кровью поклялся сразу доложить, если он вдруг объявится. Да, согласия он не дал, но и не отказал. Близилась школа. Так или иначе они всё равно увидятся, и тогда никто ему не позволит поговорить с ним. Он решил, что лучше сделать это заранее, попытаться решить хоть что-то, хоть на толику предотвратить то паскудное ощущение, когда ты находишься в одном помещении с человеком, что тебе противопоказан. К тому же встречу он назначил совсем рядом. В том самом парке неподалёку от их домов. Ночью, перед днём встречи, он мало спал, вспоминая былое, размышляя. «На что он рассчитывает?» — был одним из главных вопросов. «Неужели я и правда ему нравлюсь, как он признался тогда», — размышлял он далеко не впервые, привыкнув откладывать эту любопытнейшую мысль на попозже, когда будет ресурс обдумать всё подробнее. И вот время встречи настало. В холода ты не сильно привередлив к одежде, и меньше всего Олли хотелось замёрзнуть, потому выглядел он забавно: в надутой курточке, в шапке с небольшим помпоном. Зато тепло, да и красоваться не перед кем. Наслоившийся снег приятно хрустел под ботинками, а лёгкая метель даже успокаивала. Олли благодарил её за то, что белые хлопья хотя бы не метят тому в лицо, как это обычно бывает, а ледяной ветер отмораживал нос и губы. Ворота парка наконец показались за слабым метельным туманом. Опешив на секунду, будучи уверенным, что Август уже там, он задумался, правда ли это хорошая идея. Но ноги уже провели его за ворота, и они встретились взглядами с Августом, стоящим у той самой скамейки, где он подарил ему свитер. — Привет… — мямлил Август. — Чего ты хочешь? — Олли смотрел на него так, как Август и представлял. Холодно, отстранённо. Словно и вправду на самого ужасного в мире человека. — Присядем? — спросил он, указывая Корхонену на скамейку. — В общем… прости, пожалуйста, за тот случай. — Нет. — Да, конечно, я знаю. Я поступил невозможно по-свински, и ты, должно быть, меня ненавидишь. — Это так, — сухо отвечал Олли. — Я уверен, что вину свою загладить никак не смогу, и общаться мы тоже не сможем… и тем не менее мне хотелось бы сказать то, что я пытался выразить в тот проклятый день, но уже… нормально, если ты не против… — Олли слабо передёрнуло, то ли от холода, то ли от воспоминаний. — Слушаю. — Спасибо! Уф, в общем… — сглотнув, оглянувшись куда-то вдаль, стараясь собраться с мыслями, он неуверенно продолжил, смотря перед собой. — Я болен нимфоманией. Это заболевание, при котором… мне необходим половой контакт больше, чем любому другому здоровому человеку. Из-за этого мне часто приходилось удовлетворять эту потребность абы как. Неважно с кем и как. Я так жил с четырнадцати лет… Заворожённо слушая парня, разглядывая облысевшие веточки старого дуба, он, казалось бы, думал о чём-то своём. — И влюбляться я не мог по понятным причинам, хотя очень хотелось… — он помолчал, поджав губы и зажмурился, — и вот мне понравился ты. Очень понравился. Слишком. Я думал о тебе каждую минуту, что не видел перед собою. Ты скажешь, мол, странно, мы знакомы всего месяц, как это возможно… Я и сам не знаю. Никогда в жизни я и сам такого не чувствовал. Мне казалось, что я просто сошёл с ума и на самом деле одержим тобой, и мною движет мой член. Но потом я понял, что всё-таки нет. Не он мною двигал, а то затерянное давным давно чувство нежности к кому-то, желания быть рядом. А на вечеринке… будучи пьяным, я просто не сдержался. Я не соображал и почему-то решил, что мои грёзы стали реальностью и что ты совсем не против… Я знаю, как сильно обидел тебя этим. И знаю, что ничем не смогу загладить свою вину. И всё же… я очень хотел, чтобы ты знал. Олли смотрел на него холодно. Он рассматривал его лицо, рассматривал его мимику. В основном смотрел прямо в глаза. Внимательно. Пристально разглядывая его реакцию, его самого. Стараясь выведать истинные намерения в его душе, сомневаясь в ранее сказанном. Но глаза говорили, что ноши лжи за ними нет. Он не знал, стоит ли верить этим словам. Август выглядел подавленным, расстроенным. Совершенно отличающимся от того, каким он его запомнил ещё до инцидента. Сейчас перед ним раскаивающийся, почти жалкий паренёк, молящий о прощении за то, в чём якобы и не виноват. Болезнь, твердил он. Олли был наслышан о подобном, пусть и сомневался, что это правда. Он и сам обладатель непопулярного диагноза, и зачастую ему не нужно кого-то уверять в этом, ведь все и так верят. Чем хуже Август, дабы не поверить и ему? — Ты не так пьян был тогда, — строго подметил Олли. Август промолчал, стыдливо отводя глаз. — И вместо помощи Максу ухватил меня за руку, уверенно убегая в комнату. Ты был в себе. Август молчал. — Ты нравишься мне, Олли… — жалобно мямлил в оправдание он. Олли хотелось едко возразить. Сказать, что ему плевать. Просто встать и уйти, как бы грубо то ни было. В очередной раз ударить, если тот предпримет попытку его остановить. Но что-то его держало. Он сидел на скамейке, пока его ноги уже по десятку раз вымышлено встали и увели его прочь из парка, а он всё сидел и сидел, разговаривая. — Правда… я ни к кому и никогда такого не чувствовал. Ты удивителен, очарователен… — цепи скамейки сжимались всё сильнее, с каждым словом приковывая к сиденью всё надёжнее и надёжнее. — Настолько… красивый, — лепетал Август мечтательно, не осмеливаясь оборачиваться. — Я бы хотел быть с тобою… защищать, помогать, поддерживать… в конце концов зажить вместе. Может, даже усыновить пару милых детей или обойтись собачками и кошками… — грезил он бредово, накручивая свой локон на палец. — Но, увы. Я моральный урод, растерявший все ценности жизни. Мне некуда идти, у меня нет друзей. Нет родственников, что могут проникнуться проблемой. В конце концов, у меня не осталось и тебя… — Ты не ходил к психиатру? — тихо спросил Олли. — Психиатру? Не смеши. Все они — шарлатаны. Один такой уже предложил мне, четырнадцатилетнему пацану, пойти присунуть случайной девахе. И что со мной всё нормально, раз писюн уже стоит. Я перебивался антидепрессантами, потом перешёл на мощные успокоительные из-за побочек. Не помогает. Дыхание почему-то затруднилось. Это была не паника, нечто иное. Он не знал, хочет ли чем-то помочь или не вмешиваться совсем, сохранив своё здоровье. Влюблён? Нимфоман? Одиночка? Всё это ворошилось запутанным узлом в его голове. Он не знал, стоит ли ему его жалеть. Есть ли у него право его жалеть и проявить сочувствие. Сердце кричало «нет», основываясь на прошлом опыте. Мозг…шептал что-то другое. Неразборчивое, идущее наперекор всем ощущениям тела. Он почувствовал, казалось, уже как сотню лет вымерших «бабочек» в животе, прекрасно зная, что они означают на самом деле. Хотелось помочь. — Я не знаю, Август, — несмело начал Олли, — Я навряд ли смогу забыть тот день. Ни Анна, ни Макс и уж точно Эйвелинн его не забудут. — Но причём они здесь? — словно прыснув яда незаметно, воскликнул он, расцветая на глазах от слов Олли, дарующих луч надежды. — Они мои друзья, Август. — Друзья… Вы-таки сдружились без меня, так? — Так. — И как, хорошо? — …Не думал, что скажу. Но да. Очень хорошо… — Думаешь, вы долго продружите? — закусил губу он. — Не знаю. Надеюсь, что да. — Но… без меня, так? — …Думаю, что так. Парень тяжело выдохнул, схватившись за голову, склонившись над скамейкой. Олли сидел неподвижно, не двигая даже головой, рассматривая представший перед ними закатный горизонт. — Так не хочется прощаться… — размышлял Август, а в ответ молчание. — Что насчёт школы? Тебя долго не было. — Закончатся каникулы и приду. Был не в состоянии. — Твой дядя из-за тебя начал мозги мне делать. — Что? Ох… Прости, пожалуйста. Я рассказал ему о произошедшем, он меня заставил… я умолчал, как именно к тебе лез, иначе он бы вообще меня убил. — Но теперь пытается убить меня. — Олли… мне так жаль. Из-за меня у тебя одни проблемы, — на какое-то время замолчав, он потянулся ко внутреннему карману куртки, доставая оттуда пачку сигарет, выудив одну. — Я очень надеюсь, что Максимилиан будет лучше меня. Недоверчиво покосившись, Олли спросил: — А он-то тут причём? Друг он и так уже хороший. — Да, хороший… — голову заполнили одни и те же мысли — уговор. Не закончив фразу, он закурил сигарету, выпуская клубок дыма в сторону. Олли, кажется, в данный момент мало волновали его вредные привычки, пусть и увидел он её впервые. Отвратный запах пусть и отдавал в нос, но он хоть немного отрезвлял от бури раздумий. Август же метался из стороны в сторону в своей голове. Он не знал, стоит ли поступать так, как было обговорено. Олли не метался от него по всему парку, а он ожидал совсем иного. Стоит ли портить и без того разодранные в клочья отношения, сокрушался он. — И ты для него тоже очень, очень хороший, Олли… — тянул он под пристальным взглядом парня, затаившего дыхание. — Хороший настолько, что и думает он о тебе то же, что и я. — Что ты… — Ты нравишься ему, Олли. Как никто другой на всём белом свете, — выговаривал он, скукоживаясь от громкого молчания соседа. — Ты… — Он мечтает, дабы ты принадлежал ему. Сделать тебя своим — то, о чём он грезит по ночам. Могу поклясться всей своей чёртовой жизнью, что это — самая что ни на есть правда. Цепи скамьи, охватившие всё его тело, оборвались, разлетаясь на маленькие кусочки. Через мгновение его и след простыл с территории парка. Проводив его взглядом, Август схватился за голову, зажмурился, задержал дыхание от желания кричать всей грудью. Он выбрал путь, который впредь не изменить.

***