Двенадцать

— Хочешь сказать, он совсем не ругал тебя? Даже не накричал? — Эми аж подскочила от удивления. Она хлопнула себя по коленкам, но затем снова плюхнулась на траву. Нистра, лежащая рядом, с сомнением протянула: — А что, мастер Тармас часто кричит на тебя? — Не то чтобы часто, только если за дело, — Эми прикусила ноготь. — Вот в последний раз наругал за то, что я попробовала вино, которое он не допил перед сном. — Её бледные щёки налились румянцем. — Ну знаешь, ему, наверное, бывает скучно... Короче, орал нещадно, но это скорее потому, что остатками я залила какое-то письмо. Она начала грызть губы; по всей видимости, ей стало неловко. “Вот же глупыха, — решила Нистра, — ей стыдно не за этого бирюка, а за себя саму”. Подумала так и тоже почему-то устыдилась. Если рассуждать здраво, то где это видано, чтоб мастер — и не ругал своего ученика? Тармас, говорят, был видным волшебником, более того, единственным адептом Плетения на всю округу. Он заботился об Эми так же, как о самой Нистре — Дейгун, но при этом называл её “ученицей”. Ученицей, помощницей — и никак иначе. Той, в отличие от самой Нистры, просто не пришло в голову долгих пару лет убеждать опекуна звать её дочкой. Солнечная, беззаботная Эми ещё помнила обоих своих стариков — может, дело было в этом? Она нечасто, однако с теплом говорила о них, и её подруга (разумеется, украдкой) испытывала весьма разрозненные чувства по этому поводу. Ферны были давно мертвы, но казалось, будто они покинули Эми только вчера. Уехали в город или вышли к соседям в гости. У Нистры Фарлонг не было и этого. ...Дейгун далеко не сразу привык говорить “дочь”, что было весьма странно для того, кто без колебаний дал ей свою фамилию. Она капризничала, задавала вопросы, убегала к Старлингам в курятник — в общем, делала всё, чтобы в конечном итоге ледяной эльф поддался. Но и потом, оскверняя свой драгоценный рот этим словом, он почти всегда добавлял “приёмная”. “Ой дурак, ни прибавить, ни отнять!” В быту же, наверное, более строгим был всё же Тармас, по крайней мере впечатление тот производил довольно грозное. Если судить по рассказам Эми, то он был милейшим господином, но разве можно верить на слово другому такому же приёмышу, у которого и родни-то — один-единственный человек? Впрочем, вряд ли волшебник был настолько же малословным и равнодушным, как Дейгун, и уж точно не бросал Эми на много дней одну. Фарлонг промышлял таким постоянно и наверняка находил в этом какое-то странное успокоение. Потому что сам был не от мира сего. Тут, у Эми, хотя бы всё понятно... Эми не пускали на реку — в ней можно ненароком утонуть. Она не играла с животными, хотя очень их любила, — скотина-то разносит заразу! А иная ещё и кусается. Ей нельзя было плохо кушать, плохо одеваться и ходить гулять с плохими детьми. Под понятие “плохой ребёнок” сразу же попадали все мальчики и львиная доля девочек. Нистра бы тоже оказалась в категории неугодных, если бы Дейгун с Тармасом не вели между собой торговлю, постоянную и плодотворную. Один затворник, с посохом, стал способом сообщения с миром для другого, — но уже с луком и силками. Так представлялось на первый взгляд. При более детальном рассмотрении — то тут фраза, то там разговор, — и картина становилась куда запутанней. Нистра снова и снова замечала связи, которые, словно нити, тянулись между Дейгуном и множеством незнакомых людей. Его знали не только другие охотники, но и купцы, жрецы, пришлые мастера, хозяева караванов и наёмники в этих караванах. Было время, когда Нистра взрослела особенно быстро; она задумывалась о мире за пределами Западной Гавани, не единожды предлагала перебраться — или просто съездить — куда-нибудь ещё. Её ничуть не удивляло, что Дейгун для всех здесь такой же чужой, как и для неё. В конце концов он всегда отказывал, но копаться в причинах у неё не было желания. Тем более сейчас, когда они с Эми так хорошо сошлись и могли бесконечно жаловаться друг другу. Кроме того... — О чём ты думаешь? — как часто бывает, спросила Эми. — Я вдруг поняла, что мы очень похожи, хотя я эльф, а ты человек. И это, как всегда, был честный ответ. Ясные глаза подруги обратились к небу. Наверное, оно отражалось в них — заметить это было трудно, потому что их цвет сейчас полностью совпадал. Она повернулась к Нистре лицом — но отчего-то избегала взгляда. — На самом деле... я не согласна. И снова на её светлой коже проступили малиновые пятна. Неспроста, видать, ой неспроста! — О чём ты? А ну колись! — Знаешь... — протянула Эми смущённо, — иногда я представляю, каково это, жить с господином Фарлонгом под одной крышей. — И быстро добавила: — Мне кажется, тебе очень повезло. Эми тщетно пыталась скрыть переполняющие её эмоции, но получалось из рук вон плохо: — Твой отец не кричит, не наказывает тебя, не заставляет переписывать тексты до белых звёздочек в глазах. — Она принялась загибать пальцы. — Разрешает ходить везде и даже гладить кошек... Он не говорит гадости об окружающих, которые “недостойны на тебя даже смотреть”. Ты — счастливая! Последнее слово чересчур громко вылетело наружу, заставляя Эми Ферн скукожиться в комок. Она отвернулась, обхватила себя за плечи. Нистра приподнялась, заглядывая в её лицо, но ничего нового там не нашла. То, что так неожиданно и надрывно вскрылось, висело в воздухе уже долгое время — просто у кого-то было недостаточно чуткости, чтобы это уловить. Однако ж, Нистра до сих пор считала, что она права: только теперь ещё и в том, как они обе завидовали друг другу. — Вряд ли тебе понравилось бы чувствовать себя пустым местом, — сказала она без обиды. Более того, с неприкрытым удовольствием. Потому что в свою очередь вообразила обратное: каково это, “жить в доме” у почтенного волшебника. — Расскажи мне о Тармасе, — без прелюдий попросила Нистра и, пользуясь тем, что Эми сейчас на неё не смотрит, тайком жмакнула себя за грудь. Она тешила себя мыслью, что там уже было за что подержаться. С момента того разговора минула жалкая неделя, а худосочное лицо Нистры посерело и осунулось, как старая курага. Новые мысли — и новые проблемы — придавили её неподъёмным грузом, а были они так страшны, что даже Эми, самая близкая и родная, не должна была о них прознать. Нистра внезапно обнаружила, что страшно больна. И, что вероятней всего, это неизлечимо. Способность не беспокоить подругу своей болячкой попахивала знатным благородством и даже в этой неприглядной ситуации позволяла вырасти в собственных, выпученных от страха, глазах. Дейгуну и тёте Ретте говорить было нельзя — почему именно, Нистра пока не придумала, ясно понимая лишь одно: они точно сделают хуже. Она живо представила госпожу Старлинг, трущую бордовое от слёз лицо платком, а затем и приёмного отца: этот не выдавил бы ни слезинки, однако ради приличия и каких-то своих, понятных лишь ему соображений, лихорадочно блестел бы глазами, но стоял, как истукан. Возможно, он был бы похож на того, кто испытывает лёгкую тревогу — на большее рассчитывать не приходилось. Да и какая, в общем-то, разница, если дни её уже сочтены? Правда, оставался ещё один, последний человек, к которому можно было обратиться за помощью. Тот самый волшебник, который воспитывал Эми, с которым вёл дела Дейгун, и о котором сама Нистра теперь неприлично долго фантазировала в ночной медитации. Строгий образ Тармаса стал ещё ярче, острее и фактурнее. Если раньше юной девушке мечталось побыть с ним наедине, поболтать как с равным, получить, в конце концов, какой-нибудь изысканный “взрослый” комплимент, то сейчас он стал ни много ни мало — её последней надеждой. От жалости к себе Нистра проплакала всё утро (благо Дейгун ушёл на охоту и страданий не наблюдал). Затем она улизнула от Эми, которая отправилась с каким-то поручением к старосте, и почти украдкой просочилась в их небольшой дом. Нистра миновала веранду и обнаружила хозяина в большой комнате. Тот сидел, склонившись над столом, и что-то писал. — Господин Тармас? — произнесла она. — Фарлонг, — тотчас признал волшебник, однако от дел своих ни на секунду не оторвался. — Что хотела? Ох и давненько ей не задавали настолько трудный вопрос! Можно было сказать что-то типа “я это...”, но тупого блеянья воспитанница Дейгуна пыталась избегать. Да и к тому же, разве молчанье — не золото? Не получив ответа, Тармас всё же отвлёкся и сурово взглянул на гостью. — Ну и? Если до этого Нистра и считала, что способна выражаться связно, то теперь словно попала под заклятие немоты. Её руки дрожали. А язык заплетался в узел. — Кажется, я заболела, — срывающимся голосом сообщила она. И, полностью отвернувшись, принялась выпутываться из рукавов платья. — Немедленно прекрати! — приказным тоном тут же скомандовал волшебник. Было слышно, как он поднялся, а по деревянному полу проехались ножки стула. — Что бы ты там себе ни удумала! Пальцы Нистры едва не свело судорогой. Участвовала ли в этом магия, или их скукожило из-за страха, но она была вынуждена остановиться. Колупать платье бесполезными теперь руками не получалось абсолютно. — Это не то, что вы подумали, — просипела Нистра жалкое оправдание, — вот, посмотрите... А когда жёсткие, холодные руки развернули её к себе, она встретилась наконец с мужчиной взглядом — и поняла, что он, по большому счёту, обо всём догадывался. Не о том предельно важном вопросе жизни и смерти, с которым она сегодня к нему пришла. Но о тайных взглядах и невысказанных мыслях, от которых её сердце могло начать выпрыгивать из груди в любое время дня или ночи. Он всё-всё видел и всё знал, и совершенно не был удивлён, — но был раздосадован и очень зол. Больше всего на свете Нистре Фарлонг захотелось умереть. Это никак не вязалось с изначальным намерением, но чудесным образом решило бы все проблемы. Злые горючие слёзы потекли по её лицу. — У меня на спине... что-то лезет... — из последних сил произнесла она и, согнув в беспрерывном вое её подкосило на пол. Она не видела, куда отошёл и что делал Тармас, не слышала его причитаний и неспешных шагов. Лишь когда он снова взял её за плечо и протянул склянку с дурно пахнущим отваром, безудержные конвульсии несколько отступили. Предложенное выпили раньше, чем, собственно, был задан вопрос: — Это лекарство? Вы знаете, что со мной? Тармас потёр переносицу и посмотрел на неё — теперь уже не строго, а как-то бесконечно устало. — Это успокоительное. И лечиться тебе не нужно. Страшная догадка в момент поразила её: — Так значит, это смертельно, и я помру? — Нет, не помрёшь. — отказал волшебник. — Просто у тебя режутся крылья. Летать на них ты, ясен пень, не сможешь, да и в целом они, как и прочие рудименты, не исполняют полезных функций. Зато, — а вот тут его голос зазвучал немного проще, — можно быть уверенным, что ты способна обучаться колдовству. Да и здоровьем не обделена. Нистра ошеломлённо захлопала ресницами (с них уже сошла вода) и покраснела по второму кругу. Господин Тармас же был снова невозмутим. И непреклонен в своём желании выпроводить её за дверь. Он помог ей подняться на ноги. — Иди, Фарлонг. Передай отцу, что я могу заниматься с тобой, но ему придётся раскошелиться. И то, только в том случае, если ты будешь свои флюиды держать при себе. Девица выскочила на улицу и с чувством глубочайшего облегчения рванула домой. Крылья, подумать только! Пускай бесполезные, не летающие, но самые настоящие! Интересно, а что такое, эти флюиды? — подумала она. — И что такое «курименты»?”