Змей, Дунька и красные девицы

- Ааааа!!! Сарай наполнился отборным матом, и Дунька завизжала, как потерпевшая. Вскочила с сена, подбирая шмотьё, да юрк во двор от отчима с топором. Ваське ж не повезло – старый Пафнутий разошёлся ни на шутку. Смех ли – застукал падчерицу в сене, и не одну, а с дочкиным женишком. Не первым парнем на деревне, но хоть какой сгодится, дурину такую с рук сбыть. - Вот я тебе, паскуда! – орал он, гоняя его по сараю, махая топором, давя кур, уток, молочных поросят. Васька в дверь – а Дунька подперла поленом, чтоб отчим не выскочил. Тогда он долбанулся в стену, благо оказалась трухлявая. Выбил, ощетинился занозами, исцарапался и побёг домой, натягивая портки. Вскоре всё село Брюхово судачило о ночном происшествии. Девки и бабы похихикивали, завидев Дуньку. Малые и мужики над Васькой ржали, аки кони. Жениться б после такого, а отчим не даст – Аграфена просватана. А та ещё и слёзы льёт горючие, требует у тяти, чтоб сестрицу со свету сжил. - Рад бы я, Грушенька, да в холодную попаду, - воркует над ней Пафнутий. – Была бы дитяткой – так в крапиву и дело с концом! Говорил я мамке – брось! А она «ягодка, кровинушка!» Ишь, прижила от скоморошины! На том схватит ухват, и давай Дунькину мать охаживать. Поразвлеклась, покуда гулял он на поминках дяди в соседней деревне! В такие вечера не ходила девка домой – спала в овине. Слышит брань из дома, всплакивает, лёжа на голой землице. Уж виновата ли она, что мать блуд содеяла? А гадание-то сулило счастье – попалось в блюде золотое колечко с зелёным камушком. «Жених, знать, богатый будет!» - сказали подружки. Но, видно, ошиблись, натрепли, растравили душу! Куды ж купец ей, аль боярин – последнего Ваську Груше отдают! Однажды поутру пошла Дунька на речку, бельё полоскать. Подружки и бабы ещё не присоседились, больно час ранний. Окунает она в речку рубаху, кладёт в корзину, оборачивается – за спиной молодец стоит. В ярко-алом кафтане, высокой шапке, прямо царевич. Не успела Дунька опомниться, как схватил он её за белые плечи. - Что грустишь, красна девица? – в самое ухо шепнул. – Негоже такой красивой печалиться. - Какое тебе дело, что гоже мне, а что негоже? – вырвалась Дунька. А он и говорит: - Подари ты мне ласку, и никогда уж грустить не будешь. В золото, аки царевну, обряжу! Тут бросила Дунька взгляд в речку, да и обмерла. Не отражается в воде королевич – стоит за ней трёхголовый змей. Завизжала она, подскочила, бельё бросила – и домой дёру. Всю деревню подняла, повысовывались бабки из окошек. - Змеище явился, - шепчут друг другу. – Страх, страх! А думали мы, Финист-богатырь двадцать лет тому извёл окаянного! Влетела Дунька в избу, заперла дверь на засов, на печи схоронилась. Трясёт её, колотит, как в лихоманке. А из головы золотое колечко не выходит – не помнила она, чтоб кто из подружек подбросил оное в блюдо. - Ах ты, ленивая, пшла за бельём обратно! – орёт с лавки Груша. – Задаром тятя тебя кормит, скотину?! Выглянула Дунька с полатей. - Не гони меня вон, сестрица! Слышишь бабок? Змеище на речке меня домогался! - Эка выдумщица! – выпятилась Груша. – А если и да, то пусть забирает! Нехрен чужих женихов воровать, по сараям с Васьками кувыркаться! Стянула она Дуньку с полатей за ногу и выставила вои из избы. Ничего не осталось, как возвращаться на речку за корзиной. Но пришли уже туда бабы и девки, змеища ни следа не осталось. Как и не было его вовсе – вдруг, с горя привиделся? Целый день трудилась Дунька не покладая рук. Поле полола, скотину кормила, вернулась домой – вся вымоталась, о змеище позабыла. Как открывает дверь, глядь – а он посерёд избы стоит, с Пафнутием раскланивается. А на харе того ухмылка аж да ушей расползлась, и мать с Грушкой от счастья едва не лопаются. - Никогда в доме твоём золото не переведётся, - бросает змеище монеты. – А вот и сестрице Аграфенушке на приданое. - Достатка ж ты нам привалила, Дуняшенька! – лыбится Пафнутий. – Избёнку новую поставим, водочки накуплю – просыхать не буду! Дорого заплатил за тебя, обузу, змей! И вприсядку плясать пошёл. А Дунька стоит, не жива, не мертва, не понимает, что деется. А как поняла – так в ноги матери и кинется с воплем: - Что ж ты наделала, ро̀дная?! Дочь, кровинушку погубила! Позволила человека продать окаянному, как скотину безмолвную!!! - Рубли нужны нам, Дуняша, - мать отвечает. – Хоть Грушеньке скопим приданое. Да и от змеища ведомо - девкой откупаться положено. Раз явился он к нам, в Брюхово, верно, начал бы безобразить. А теперича, авось, коров не потаскает, деревню не спалит. Радостно всем на душе, а Дунька в голос воет, слезами уливается, головой об лавку бьётся*. Вот распрощался с Пафнутием «жених», как положено: - Пошли, красна девица, - говорит. Берёт её за руку, тянет – а Дунька не в какую. Упёрлась, орёт. А как змей потащил с силой, так за лавки хватается, за косяк, за дверь, за забор. Едва на серёд улицы выволок. Народ же брюховский из окон-то повысовывался: помочь – не поможет, а наблюдает, толкует, дивуется. Уж лет двадцать, с приезда Финиста-богатыря, не случалось такого зрелища. И тут, как назло, приметила Дунька среди зевак Ваську. - Сокол ты мой ненаглядный! – завопила. – Помоги, иначе навеки лишишься! Схватил Васька нож, да в окно и кинется, на подмогу зазнобе! Но едва подбежал, крутанулся змей через голову. Крик по деревне раздался, бабы в обморок грохнулись. Где был добрый молодец, стоит чудище трёхголовое, хвостом бьёт, пламенем из пастей пышет. Струхнул от такого Васька. Развернулся – и дёру в дом, только пятки и засверкали. А змеище Дуньку лапами сгрёб, крыльями махнул, пыль поднял и взмыл в высокое небо. Покружил над Брюховым, едва коньки не задевая, навёл страху, и умчался в сторону тёмного леса. Долго ли, коротко ли, так он летел - умаялся. Зачем внимание привлекать, коли можно по земле идти, в людском облике? Да и Дуньку тащить надоело. Извивалась девка в лапах угрём – вот-вот выскользнет, а материлась – аж в голове мутилось. Посему выбрал он полянку посередь леса тёмного, сложил крылья, и приземлился на траву-мураву. Бросил ношу, где помягче, кувыркнулся – и снова соделался добрым молодцем. Отряхнул кафтан, поправил шапку… Глядь – а Дунька прочь удирает. Настиг он её во мгновение, схватил, к себе развернул. - Куда же ты, красна девица?! В чаще заблудишься, к медведю попадёшь! - Не заблужусь, окаянный! – огрызнулась Дунька. – Пафнутий меня с малых лет в этот лес гонял за грибами-ягодами, я все тропочки знаю! Не пойду, куда Маша ушла непутёвая. Тогда змей выплел ленту из Дунькиных волос и связал ею её руки. Авось так смелости поубавится – скрученной ни на дерево не залезть, не подняться, ежели на бегу упадёт. Толкнул он её на траву и примостился рядом. Прямо в глаза уставился – а они у него зелёные, как камушек в колечке. - Давно полюбил тебя я, красавица, - повёл речи ласковые. – Тысячу лет живу – и никогда на крестьянок не засматривался: всё на боярышень и царевен. А ты телом и полна, и бела, и щёки твои румяны, и ноги скоры, и руки ловки. Вот и решил я и сам потешиться, и тебя из неволи вызволить. Колечко-то в миску я подбросил, девкой прикинувшись. Чтоб не страдала ты в доме Пафнутия, в золоте-самоцветах по дворцу моему расхаживала! Говорит, а сам Дуньку ласкать начинает, в уста алые нацеловывает. - У, уйди! – выбивается та. – Не хочу я тебя, хочу к Васеньке! Кроет она его отборно, отпинывать пытается – ничего не выходит. Тогда пораскинула Дунька умом и решилась на хитрость. - Ну ладно, змеище, - говорит. – Подарю уж я тебе ласку. Только ты руки мне развяжи – как же ты сарафан с меня и рубаху снимешь? Да и скрученная я с тобой, так как с Васенькой, не смогу. - Хорошо, - ухмыльнулся змей. – Но только вначале любовь – иначе не доверюсь. А то попробуешь ещё, как Настасья-поленица, удавить этой ленточкой. Согласилась Дунька, не стала боле противиться. Он же привязал её за руки к трухлявому пню и стал целовать ей ноги. Аж опешила девка поначалу – как это он такое с нею, безродной, делает? Не положено ей, плоду разврата, подобное отношение богатых и власть имеющих. Змей же, тем временем, продвигался выше – к коленям и бёдрам. И лишь сейчас стала примечать Дунька: хоть нежны, а холодны его поцелуи. Прикосновения и того хуже - скользки, как жаба по ногам скачет. Вспомнила она Васеньку, его страсть и тепло, улыбку добрую, лицо веснушчатое, обещание не бросать, жениться… И стало ей невыносимо горько - аж слёзы на глаза навернулись, по румяным щекам побежали. Обманул Дуньку поганый змеище – разгадал хитрость. Задрал сарафан, поразвлёкся – а освобождать не стал. - Не была ты со мною ласкова, - молвил. – Чуял – противен я тебе, сторонишься. Вот когда сердцу мил стану, тогда и путы сниму. А пока спи, красна девица – завтра нас ждёт путь долгий. Кувыркнулся он через голову, обернулся чудищем трёхголовым и лёг, свернувшись кольцом вокруг пня. Такого и зверь не тронет, и человек устрашится. Уснул он быстро. А вот Дунька не спит – думу думает. Как ей высвободиться успеть, покуда змеище не занёс её в края неведомые.