Змей, Дунька и красные девицы

Спустилась на лес ноченька, месяц ясный на небо вышел. Спит змей – храпит в три головы, аж земля ходуном ходит. Тепло к нему прижиматься – в нутре-то огонь горит. Только вот не сморилась Дунька, больно хочет вырваться от поганого. И так она, и этак вертится, ото пня отвязаться пытается, руки высвободить белые. Но крепко узел завязан, ничего не выходит. За полночь сдалась она было, опечалилась. Да тут и вспомянула: лента-то старая, ещё матушкина. Значит – ветхая. Начала Дунька её об корень пня перетирать. И увенчалось успехом старание - лопнули ниточки. Поднатужилась она и разорвала ленту надвое. Села, тихонько поднялась, чтоб не разбудить окаянного, через хвост ему перепрыгнула – и в лес дёру. Со всех ног неслась Дунька меж берёз и сосёнок, назад оглянуться боялась. Вдруг проснулся змеище, в погоню кинулся? Так бежала она, покуда о корень не запнулась и не растянулась плашмя. А как встала и огляделась вокруг, то взял её страх - занесло её в самую чащу. - Во дура! – ругнулась Дунька на себя. – В лес-то я днём ходила, по ночам не шарашилась. А во тьме все тропинки другими кажутся. И вот как мне теперь выбираться в Брюхово?! Но делать нечего. Пошла средь чащобы, куда ей казалось верным. Вот бредёт она, долго ли, коротко ли. Месяц уж за лес упал, вдалеке волки взвыли, медведь колоду выкорчевал, леший его хворостиной отстегал – не нарушай, мол, Потапыч, порядку. А деревья всё старше, всё гуще становятся. И ясно сделалось девке – нет тут из леса выхода, заблудилась она совсем. Сесть бы сейчас на пенёк и зареветь в голосину. Сестрица Груша так б и поступила - тятю кликала б, пока не сожрали волки. Но не хочет Дунька сдаваться – раз уж погибать, то пытаясь спастись. Поплутала она ещё, поглядела вокруг зорким глазом. И вдруг приметила – меж стволов огонёк пробивается, как от лучины. Всмотрелась пристальней, убедилась - не привиделось, и пошла в сторону, где он мерцал. Раздвигает руками ветви, цепляется за сучки подолом, поскальзывается на корнях, матерится под нос, а идёт, собирает последние силы. Вот продралась она через колючий куст и выступила на поляну. Да так и застыла - посерёд поляны обнаружилась изба. Шевелится, квохчет, как клуша, и нога клушина. А вместо второй кривая подпорка стоит, вот-вот грохнется. Как обухом Дуньку ударило. Поняла – забрела она во владения Яги Ягинишны. Тут же дёру отсюда дать захотелось. Частенько бабки в Брюхове ойкали - ест Яга людей заблудившихся. Раз пошёл мужик в лес и не вернулся, точно к ней в печь попал. А второй мыслью мелькнуло: «на ночлег б попроситься неплохо». Бабки не ойкали, но ходит в народе молва - кого Яга не ест, тому помогает. Подумала Дунька, подумала, всё взвесила, да рукой махнула. Куда не поди, умирать придётся, авось пронесёт! Набрала она воздуха в глотку и как крикнет: - Избушка-избушка, встань ко мне передом, к лесу задом!!! Заквохтала избушка, захлопала кривой крышей, попробовала повернуться. Да как р-раз! Высунется из окна Яга Ягинишна и огреет её пестом по боку! - Ишь, шевелиться вздумала! – прошамкала. – Щас как подпорка вылетит и покатишься кубарем под откос! А ты, девка, чего балуешь?! – зыркнула она на Дуньку. – Али не видишь – у баушки изба сломается, ежели повернётся! Спасибо Финисту-богатырю – размахался мечом, отсёк лапочку! - Не губи, Яга Ягинишна! – грохнулась Дунька оземь. – Не сообразила я, глупая, что изба у тебя калечная! Лучше укрой, приюти, в бане выпари, а я тебе послужу! Я и тесто месить умею, и грибы-ягоды собирать, и за скотиной ходить… - От кого это «укрой»? – прищурилась Ягинишна. - От змея окаянного! Продали ему меня матушка с отчимом за звонкие рубли! Тут рассмеялась Яга, как ворона закаркала. - Ишь, баловник! Ай, баловник Ираклий*! Тыщу лет на свете живёт, а всё под юбки лезет! А теперь девки сами не идут, так он родителей рублями одаривает! Перевелись на Руси, видать, дуры, как Ягинишна по молодости. - Ты по молодости? – Дунька так и вытаращилась на ведьму. - А что? – осерчала Яга. – Думаешь, баушка всегда старой была? Фиг тебе, молодуха! Ты не боись, проходи в избёнку-то. Я поллитру поставлю, да и поведаю за рюмочкой, как мы с Ираклием в старые-то годы забавлялись! Противно стало Дуньке, но делать нечего – приглашает Ягинишна в гости, некрасиво отказывать. Взобралась она в избушку, за стол дубовый села. Хозяйка засуетилась, захлопотала, закусок разных поставила – грибочков солёных, сушёных. Затем открыла подпол, вынула пузырь и две чарки, жижи мутной плеснула. - Во, угощайся, - протягивает. – Лучше баушки никто самогон не делает! Ко мне за ним вся сила нечистая – и леший, и водяной, и овинник, и банник приходят. И домовые с сёл окрестных, сотни вёрст пробегают! Взяла Дунька чарку, глотнула, груздём заела. Приятно обожгло горло, сразу душенька успокоилась. А Яга разомлела и вещать начала: - Так вот, девонька, тайну тебе открою. Не ро̀дятся Ягинишны бабками – много веков прожить надо, много узнать, чтоб состариться. Ро̀дятся они, как дети обычные, только мамка ихняя – Яга. А отец… То охотник в лесу заблудится, то царевич какой наедет, в бане выпариться пожелает. Наш с сеструхами, говорят, купец был. У мамки путеводный клубочек выторговал. Оттого и мы такие расчётливые, вся в тятю пошли. - А где твои сёстры-то, бабушка? – перебила Дунька вопросом. - Цыц, девка! – замахнулась Яга ложкой. – Не перебивай! Всё открою, всё поведаю – так долго поговорить было не с кем. А ты сиди, грибочки покушивай, да запивай самогончиком. Авось в одно ушко влетит, а в другое – вылетит…