Всё моё — твоё

      В этот момент Игорь совсем не ощущает боли, она где-то на заднем плане подсознания, почти невесомая, розово-бледная и остро-тупая. Парень чувствует сырость под носом и слизывает с верхней губы кровь, тут же пробуя её на вкус и едва морщась — как горсть десятикопеечных монет, завалявшихся в кармане его куртки, — и с ухмылкой скалится. Ерунда. После этого даже шрамов не будет, а за Разумовского и в табло не жалко получить, лишь бы тем гандонам, что решили тронуть друга, было намного хуже. Чтобы не только одному из этих отморозков прописать хорошим хуком слева, вбив нос в наглую физиономию, но и пару передних зубов выбить, а может вдобавок «наградить» сломанной ключицей или разломленной как минимум надвое плечевой костью. Чтобы никто не посмел больше лезть, потому что Грому, блядь, не в падлу им ещё навалять, пусть встают в очередь, он только крепче сожмёт кулаки. У него самодовольства, ровно как и уверенности, вагон и маленькая тележка, он отпиздить может так, что те в больнице окажутся быстрее, чем скажут «Боттичелли». Игорь всегда как на адреналине, подпитываемый собственной злостью, стоит ему только узнать, что его Серёжу обидели.       Сам же Серёжа вечно пребывает в просветлённом состоянии, аки чёртова Дева Мария: против насилия, против жестокости, за мир во всём мире и за то, чтобы Гром не впрягался снова за него, в очередной раз наживая себе новые проблемы и новые ссадины. Ведь Серёжа вовсе не обуза, а Игорь уже как пару месяцев семнадцатилетний, и проблем у него и без того с лихвой, но он не может иначе. Ему жизненно необходимо, до скручивающихся в тугой жгут сухожилий под загорелой кожей, так больно, что он почти подыхает, как только видит, что кто-то в беде. Особенно, если этот кто-то — Разумовский.       Они познакомились около трёх месяцев назад, в самом начале августа, случайно встретившись в отделении полиции. Игорь в тот день забежал к отцу в офис всего на пару минут, сказать, что он с одноклассниками планирует на неделе смотаться в Выборг, но практически сразу его горящие от предстоящей поездки глаза цепляются за Серёжу, одиноко сидящего на скамье у кабинета Грома-старшего. Тогда на вопрос сына о том, «что этот рыжий пацан такого натворил», Константин Игоревич лишь печально вздохнул — «оказался не в том месте и не в той компании». Парня оформили и доставили в участок по ложному обвинению в краже и паре административных правонарушений, но отпустили уже через пару часов после задержания, вот только никто из взрослых забирать его не спешил, а без подписи в личном деле родителей или опекунов отпускать несовершеннолетнего было не положено. Вот и ждёт подросток, когда приедет хоть кто-то за ним из воспитателей или учителей. Он же детдомовский.       Гром отчётливо помнит, как отец в тот момент, на секунду оторвавшись от бумаг, коротко кивнул на дверь:       — Ты, может, компанию ему составишь? Думаю, парню не помешало бы пообщаться с кем-то из сверстников, а то зашуганный он совсем... Но тут сам решай, я не заставляю.       Игорь не особо хотел, но яркое пятно рыжих волос и ледяная ясность голубых глаз, по которым он мимолётно скользнул взглядом в коридоре, слишком явственно отпечатались в его памяти, и Грому вдруг захотелось получше рассмотреть, как эта медь переливается на солнце, и вглядеться в эти печальные глаза внимательнее.       С Серёжей не было просто: открывался он очень медленно, туго и неохотно, и будто щетинился каждый раз, стоило подойти чуть ближе или задать вопрос более личный, и голову в плечи вжимал, пряча глаза за неровной чёлкой, но всё же улыбался легко и совершенно искренне, когда с губ Грома слетала какая-нибудь посредственная шутка или внезапно вспомнившийся анекдот, который дядь Федя ещё в прошлые выходные обронил за семейным ужином. Смешить Разумовского стало теперь, пожалуй, самым любимым занятием Игоря, потому что парень улыбался так, что сам Гром невольно начинал лыбиться в ответ, совершенно не волнуясь о том, что, наверное, выглядит в этот момент как дебил в глазах Серёжи. Вот только Серёжа никогда так о своём новом друге не думал. С Игорем было спокойно. И они подружились — так незаметно и почти мгновенно, словно так и должно было всё быть.       Эти три месяца Гром провёл как в зыбком тумане, где не было почти ничего, кроме Серёжи. Они зависали вместе после учёбы, гуляли по тёмным улицам Питера до поздней ночи, даже нашли обходной путь в «Радугу», чтобы Разумовскому не попадало за несоблюдение комендантского часа. И в Выборг они поехали уже вместе; Серёжа поминутно останавливался у каждого второго здания, внимательно рассматривая архитектурные памятники и благоговейно вздыхая, а сам Игорь хохотал над другом всю поездку, но за руку настойчиво тянул за собой, ведя по всем историческим местам, чтобы парень смог побольше увидеть — сам Гром приезжал сюда с классом в прошлом году, оттого и знает, что нужно показывать.       С Разумовским было совсем не так, как со всеми остальными. Тот другой был, вдумчивый, замкнутый и очень ранимый, внешне отличался своим худощавым телосложением, тонкими запястьями и впалыми щеками с лёгким румянцем на бледной коже, с будто хронически грустными глазами, непременно загорающимися в компании Игоря радостью и счастьем, с этими его рыжими патлами, непослушными и торчащими во все стороны, переливающимися в лучах солнца так маняще, словно призывая к ним прикоснуться. Игорь не встречал никого, хоть отдалённо похожего на Серёжу. Игорь не уверен, что встретит такого когда-либо ещё. Парень очарован абсолютно, потому что Серёжа это что-то нереальное. Разумовский будто на контрастах: он знает ребят, у которых можно стрельнуть сиги и шмаль, и ему известно, в какие музеи в Питере вход бесплатный; знает, у кого на хате халявного пива или что покрепче можно урвать, знает места, где наедине побыть можно и где искать никто не будет. Но вот чего Серёжа не знает, так это что от него у Грома дыхалку спирает как после стометровки за тринадцать секунд без разминки.       Игорь, наверное, и сам об этом не догадывается, потому что оно всё такое естественное — его не бьёт никакими токами в голову, и уж точно не озаряет какими-то осознаниями, оно вот просто есть, это странное трепетное чувство, разбухает себе потихоньку в груди, разрастаясь шипастым цветком. Особенно ощутимым оно становится в начале октября, когда у отца на работе происходит что-то серьёзное. Игорь не слепой, знает, когда Константина что-то терзает, понимает, когда ему тяжело, и нос старается не совать в эти дела, потому что предполагает, что не скажут ему ничего, но всё равно внутренне настораживается и беспокоится. А потом в один из вечеров после работы его отец ломается; засидевшись с бутылкой водки и хмуро глядя в одну точку на кухонном столе, мужчина подзывает сына, едва вошедшего в квартиру после очередной прогулки с Серёжей, и тяжело вздыхает. Константин долго молчит, пока полузадушенно не втягивает воздух в лёгкие и не трёт тыльной стороной ладони покрасневшие глаза. Парень тогда всё понимает без лишних объяснений и сжимает зубы, продолжая молчать и давая отцу возможность подобрать подходящие слова.       А тот, кажется, говорить ничего и не собирается, просто молча пребывает в своей скорби, потому что на работе слабости позволить себе не может, и Гром-младший лишь вопросом задаётся, всё ли в порядке.       — Плохо всё, Игорюш, — сиплым голосом, наконец, произносит Константин, окинув сына усталым взглядом. — Мы сегодня будто в аду побывали с Федькой. Видел бы ты, сколько сигарет выкурил. А ведь бросил… Мы ребят нашли, мелких совсем. Почти одного с тобой возраста.       Игорь чуть хмурится, настороженно глядит на отца, но так и не может ничего произнести; в его голове множество вариантов того, что могло произойти, от наркопритона до подпольного борделя или нелегальной порностудии, но едва мужчина продолжает, у парня мурашки колкой волной проходят по затылку.       — Это серийник. Мразь последняя, двенадцать человек порубил. И в пакеты потом, будто какой-то мусор. Все подростки.       Игоря тогда почти оглушает, и горький ком подступает к горлу, даже кажется, что от отца в этот момент этим едким запахом крови, трупов, несёт. И Гром даже думает протянуть руку и сжать плечо мужчины, то ли подбадривая, то ли чтобы самому найти в отце опору, но конечности его будто свинцом налились.       — Ты, это… За Серёжкой приглядывай, ладно? — Константин медленно поднимает на сына взгляд — за эти несколько месяцев Разумовский стал им всем как родной. — Ребята все те тоже детдомовские были. Они лёгкая мишень. Таких искать не станут, если вдруг пропадут, так что…       Мужчина тяжело вздыхает и поджимает губы, а Игорь с трудом кивает — Серёжу он сегодня до самого детского дома довёл, прямо до его корпуса, так что с тем точно всё должно быть в порядке, но тревога всё равно дребезжит где-то за рёбрами, да так, что тут же пальцы на руках начинают покалывать и сами тянуться к телефону в кармане джинс.       — Но мы бы стали искать, — тихо отвечает парень, с трудом формулируя предложение заплетающимся от волнения языком. Уж он бы точно стал.       Мужчина кивает, по волосам треплет сына и отворачивается, как бы намекнув, что разговор их на эту тему завершен, и Игорь уходит к себе, хотя до одурения хочет быть в этот момент в совершенно другом месте.

***

      Гром сбегает с последнего урока, чтобы приехать точно к окончанию занятий у Серёжи, и в главном фойе топчется, пока ждёт друга, а тот как назло опаздывает, изумительно играя на нервах, натянутых до предела сегодняшней бессонной ночью. Игорь не мог уснуть, и даже с закрытыми глазами постоянно видел жуткие картины, и всё время думал, думал, думал, что и как может случиться, надавливая себе на грудь мыслями о Разумовском, чьи рыжие волосы слиплись от крови, а глаза смотрели куда-то в пустоту стеклянным взглядом.       И оттого парню просто жизненно необходимо увидеть Серёжу здесь и сейчас, лично убедиться, что с ним всё хорошо, вот только Разумовский опаздывает.