Всё моё — твоё

      Вспышка боли, пронзающая от конечностей и до самого позвоночника, заставляет задохнуться, и Разумовский с трудом сглатывает, нервно сжимая пальцами уже пожелтевшую от времени раковину, фокусируя взгляд на сколах в нескольких сантиметрах от своего лица. Ещё немного, и трещинами бы были покрыты не только старый фаянс, но и его собственные кости. Парень встряхивает головой, стараясь не потерять в этот момент сознание, и смотрит в мутное зеркало сначала на своё отражение, а затем — на старшеклассников за его спиной. Серёжа до последнего надеется, что эти недоумки уже «наигрались» на сегодня, вот только они до сих пор не уходят: безбожно зажимают у раковин в уборной, толкают в бок и щиплют за плечи, а на тихое шипение и какие-либо просьбы мерзко гогочут и издевальчески фыркают в ответ.       У Разумовского абсолютно нет никаких сил, как и нет ни малейшего желания начинать с ними спор или давать им хоть отдалённый повод для конфликта, ведь времени у него тоже совсем мало. Уже как десять минут где-то там в холле главного корпуса его ждёт Игорь, встревоженный чем-то с самого утра, если судить по его резкими и многочисленным смс-кам, и доводить Грома до предела Серёже хочется в самую последнюю очередь. И он терпит. Жмурится, прикусывая губу, когда его снова толкают в плечо, отшатывается на пару шагов, но всё же удерживается на ногах. Терпит, когда, пытаясь пройти к выходу, кто-то ловит за пояс, рывком возвращая обратно к раковинам. Он терпит, сжимая до скрежета зубы, когда слышит грубые и пошлые шуточки в адрес своего внешнего вида. Но терпению вмиг приходит конец, стоит лишь одному из двух парней запустить руку в его спутанные волосы и сжать пряди в кулаке у самых корней, оттягивая назад.       — Эй, куда намылился? Мы ещё не закончили, — дышит старшеклассник куда-то в висок Разумовскому, держа за волосы так крепко, что парень даже не может повернуть головой. — Думаешь, умный самый? А вот космы свои пидорские подстричь ума не хватило. Или чё, может, тебя это заводит? Нравится, когда дергают?       Его сразу вновь показательно тянут за волосы, и Серёжа шумно дышит через нос, заглушая мычание за плотно сжатыми губами. Он не подарит этим уродам такого удовольствия. Подросток дёргается вперёд, протягивая руки к своей голове, стараясь стряхнуть чужие пальцы, убрать, отцепить, что угодно, и за это незамедлительно получает в живот от второго парня. Больно. Больно настолько, что Разумовский практически теряет равновесие, и слёзы непроизвольно собираются в уголках глаз, хотя он пообещал себе, что плакать не будет. Только не при этих отморозках. И он злится, хотя пообещал себе, что и этого делать тоже не будет, но ему так больно, что он не может удержаться.       Ноги подкашиваются, скользя по мокрому кафелю, и хватка на волосах, наконец, слабеет, и теперь Серёжу хватают за руки. Парень сопротивляется, отпихивается острыми локтями, но против двоих он не может ничего существенного сделать. Ведь он не Игорь, которого не так легко сломать, да и внимание у того не такое рассеянное, и все прилетающие удары он сразу видит, тут же ловко ставя блок. В отличие от Разумовского.       — Чё, тряпка, забыл уже своё место? — его за ворот футболки тянут по грязной плитке, с нажимом давя коленом на лопатки, чтобы у подростка не получилось подняться на ноги, и по лицу костяшками пальцев мажут, — промахиваются и задевают только край губы, рассекая чувствительную кожу. — Так мы напомним, да, Тох?       Едва заслышав это, Серёжа начинает ёрзать по полу, брыкаясь ногами и надеясь, что таким образом ему удастся зацепиться за что-то и подняться, но Тоха и этого не позволяет — бьёт ещё раз куда-то под рёбра. И, пока Разумовский давится воздухом, старшеклассник неспешно раскуривает помятую сигарету, усиливая приступ кашля. О, Серёжа прекрасно помнит, какие шрамы остаются после таких импровизированных пыток, и как его кожа легко плавится и шипит при контакте с бычком, но всё равно наивно надеется, что такие «развлечения» остались далеко в прошлом. Как оказалось, не совсем.       У него телефон с разбитым экраном жужжит в кармане на беззвучном, а сам Разумовский всхлипывает от боли, когда злосчастную сигарету, выкуренную почти до конца, тушат о его впалый живот, задрав футболку. Вибрация от сотового расходится волной по бедру к воспалённому ожогу, и Серёжа вновь дёргается в очередной попытке вырваться, потому что у него остаётся так мало времени. Он хочет, чтобы всё прекратилось как можно быстрее, хочет быть сейчас рядом с Игорем, только вдвоём. Ведь Игорь дождётся его? Не может уйти просто так, Серёжа это понимает, но мысль о том, что такое вполне возможно, придаёт ему в этот момент сил. И он ногой Тоху по колену бьёт так резко и хладнокровно, что старшеклассник тут же заваливается на спину и ревёт раненным зверем. Вырваться из захвата теперь, когда держит только одна пара рук, получается куда проще — Разумовский неровными ногтями чужое запястье расцарапывает до крови и локтём ударяет в чужой нос, ломая переносицу до мерзкого хруста. Парень на бегу подхватывает с грязного пола свою олимпийку и рюкзак, теряя по пути несколько тетрадей, и на своих врагов даже не глядит, прекрасно зная, чем чревата хотя бы минутная задержка: эти двое обязательно догонят, перехватят, впечатают в стену и продолжат начатое... Но не сегодня.       Серёжа бежит по коридорам, случайно задевая по пути других учеников детдома и быстро размазывая влагу по щекам, едва ли не скатывается по лестнице, удерживая себя за перила, и с трудом может дышать. Теперь всё позади, теперь всё в порядке, даже практически хорошо. Только ожог жжёт нещадно, и руки совсем не слушаются, когда парень вытаскивает свой телефон из кармана брюк. От Игоря четыре неотвеченных и столько же новых смс-ок, и Разумовский хочет перезвонить ему, но пальцы дрожат так сильно, что дозвониться у него выходит лишь с третьего раза.       — Серый, какого хрена? Хотел к тебе подняться, но цербер ваш на вахте шагу лишнего не даёт ступить. Почему так долго? Я там, кстати, лестницу пожарную заметил за углом, пока тебя ждал. Она вся ржавая, конечно, но забраться по ней как два пальца. Только скажи, где тебя искать, и я...       Голос у Грома взволнованно-гневный, и пусть Серёжа знает, что злятся вовсе не на него, всё равно рефлекторно вжимает голову в плечи, пока слушает. Игорь раздражён, весь на взводе и почти уже на пределе, и если увидит сейчас друга, то точно спокойно не воспримет и тотчас полезет в драку с обидчиками. И хотя Разумовский явно не хочет такого исхода, видеть Игоря рядом ему почти физически необходимо.       — Всё хорошо, не волнуйся, — натягивая свою красно-бело-синюю олимпийку, отвечает подросток и морщится на боль во всём теле. — Давай… давай за третьим корпусом? Там сейчас никого и…       — Сейчас буду.       Гром обрывает связь, и Серёжа оседает на бетонные ступени, горестно вздыхая. Ему надо успокоиться, прийти в себя и постараться забыть обо всём. Пора уже взять себя в руки и перестать плакать, потому что Игорю всё это вряд ли нужно. Сейчас Серёже просто хочется ощутить тепло друга и почувствовать его сметающую с ног энергетику геройства. Одна из любимых черт Серёжи в Громе это его необъяснимая потребность всегда впрягаться в чужие проблемы, особенно в серёжины, а после ухмыляться самодовольно, пока Разумовский кровь с его разбитого подбородка смывает и перекисью обрабатывает раны.       Игорь у Серёжи щемящий восторг вызывает и рождает чувство такое, будто лёгкие пухом набиты, что он, заворожённый, почти не дышит рядом с ним. Парень удивительно простой и свой; знает места, где не ходит патрульная ночью, чтобы их с улиц взашей ночью домой не погнали, знает, какие шоколадки другу таскать, чтобы тот в ленивом объятии повис на плече, знает, куда и как надо бить, чтобы к рыжему не лезли больше, и знает, как для Серёжи важен каждый семейный ужин, на который его приглашают дядя Костя с женой.       И сейчас Разумовский, насухо вытирая лицо и подходя к третьему корпусу общежития, надеется, что злиться Гром не будет. Тот и не злится, волнуется лишь, меряя широкими шагами маленький закуток за дальним зданием, и, едва заметив приближение Серёжи, судорожно выдыхает.       — Извини, что так долго…       — Что с лицом? — Игорь сразу же взглядом упирается в разбитую губу и брови хмурит, явно прикидывая в голове, каким именно образом парень этот ушиб заработал. Кажется, что вариантов у него на этот счёт слишком много, и на все он с силой сжимает челюсть. — Кто? Снова этот Поляков? Этому ушлепку, видимо, пары выбитых зубов было мало, ну так я…       — Нет-нет-нет, — Разумовский тараторит на выдохе, бросаясь к парню и холодными ладонями обхватывая его лицо. — Забудь, это не важно, слышишь? Не надо никуда идти. Давай лучше здесь побудем?       Он почти умоляет, невесомо вырисовывая пальцами контур лица друга, проводя рукой по чужому виску, аккуратно гладя шрам над бровью, а затем лбом ко лбу Игоря прижимается. Серёжа хочет почувствовать себя в коконе тепла и заботы, которыми от Грома почти на километр шпарит, и подросток в его глаза доверительно заглядывает, убеждая того, что всё действительно хорошо. И спустя минуту Игорь нехотя сдаётся, тянется убрать всклокоченные рыжие пряди, упавшие на глаза парня, и смотрит так жадно, что Разумовский опять забывает как дышать. Но это уходит куда-то далеко на задний план, когда к его губам уже робко прижимаются чужие, почти до крови искусанные, и такие горячие, будто тоже непременно оставят после себя на теле Серёжи ожоги.

***

      Весь оставшийся октябрь они проводят вместе, заполняя друг другом каждую частичку своего свободного времени, и порой даже почти забывают, что улицы Питера сейчас далеко не безопасны. Днём они гуляют по опустевшим скверам, шумным торговым центрам и заглядывают в Эрмитаж или Манеж, а вечерами зависают на Дворцовой в компании таких же предоставленных самим себе отчаянных подростков. Парни не сидят на улице долго — Серёжа всегда быстро замерзает в своей тонкой ветровке, и, наверное, если бы не шапка, подаренная ему матерью Игоря, Разумовский простужался бы ещё чаще, чем обычно.       Но рано расходиться по домам никому из них не хочется, и Гром греет пальцы друга в карманах своей кожанки, смеясь на его отсылку к Голлуму. На предложение махнуться куртками Серёжа никогда не соглашается, но с большой охотой утыкается в пышущую тёплом грудь, когда Игорь расстегивает молнию и принимает замерзшего парня в свои объятия, укутывая сверху ещё и своей курткой. Они позволяют это себе наедине, но не чураются прикосновений и на вписках — уж там-то точно никому до них нет дела, там все заняты лишь собой и размышлениями о том, как им быстрее доставить себе удовольствие и сократить жизнь. На таких тусовках все в основном на хмуром и под спидами, мало кто ограничивает себя только «отверткой» на палёной водке и парочкой затяжек дешёвых сиг. Подростки приходят сюда хорошенько трипануться, а не разглядывать других. И Разумовский уже не помнит толком, как они нашли это место: вроде один из парней, зависающий с ними на Думской, сказал, что его друг или, может, брат знает хозяина этой квартиры. И на улице в тот вечер было так холодно, а им с Игорем так хотелось остаться наедине, что они и пошли за компанию, только бы на улице не мерзнуть в очередной раз.       Они сидят в стороне ото всех, под причудливыми неоновыми лампами с розовым свечением и в окружении почти оглушающей музыки, льющейся из колонок, и в касаниях себя не ограничивают. Гром замерзшие ладони друга уже по привычке греет в своих широких ладонях, ловко переплетает их пальцы и ко рту подносит, опаляя своим дыханием, а затем мягко целует ранки на костяшках Серёжи. И смотрит на парня так, что у Разумовского внутри всё сжимается, и в груди лавой разливается тепло, и хочется, чтобы целовали сейчас совсем не руки.       У Серёжи на плечах липкое ощущение, словно все в комнате смотрят лишь на них, когда Игорь ближе его к себе тянет и носом в изгиб шеи утыкается, вдыхая родной запах. Его прикосновения контрастные, отрезвляющие, мягко-робкие грубыми ладонями, и Разумовский чувствует себя под ними так правильно и хорошо, что все мысли о чужих взглядах за спиной пропадают. В его голове сейчас один только Игорь.       Но их идиллия всё же нарушается; Гром хмурится на вибрацию мобильного, чуть вздыхает на входящее сообщение от отца и извинение губами скользит по бледной холодной щеке. На экране телефона ярким окошком висит смс, которую вскользь успевает разглядеть и Разумовский:       «Игорюш, ты Серёжку до корпуса доведи и сразу домой. Разговор есть»