Свет, кости, тропы

      Деметриус, вышагивающий из полумрака дремлющего поместья, пристально осматривает внезапного гостя с ног до головы, морщится и наконец вкрадчиво спрашивает: — Почему ты в таком виде? Тирий раздражённо дёргается, шипит, когда этот напыщенный мечник ни с того ни с сего пытается стянуть его заляпанную бурым тунику. Раны небольшие, несерьёзные — заживут, как на собаке, но Аурэ раздует из мухи такого слона, если заметит, что потом не позавидуешь. — Тактическое отступление ближе всего было... сюда. Деметриус насмешливо хмыкает: — Никогда не думал, что ты умеешь отступать. Но его длинные бледные пальцы лишь сильнее стискивают ткань. Ещё чуть-чуть — и точно разорвётся, там же на честном слове держится шов после клинка особо шустрого оккультиста. — Всякое бывает, — Тирий на пробу ведёт плечом, ища попытку вырваться, но, естественно, с треском проваливается. — Послушай, отпусти меня. Я тебе тут всю мебель заляпаю... Деметриус встряхивает его, угрожающе опускает другую руку на эфес своего палаша в виде золотой пасти льва, и Тирий вздыхает. — Не отстанешь, да? — Нет, — сквозь зубы буркает Аурэ. — Яромила мне не простит, если узнает, что я выставил раненого. К тому же, ты тут давно наследил. Поэтому снимай своё тряпьё. Помедлив, Деметриус ещё раз осматривает своего гостя, и его серые глаза останавливаются на чужом лице: — И маску тоже. Последнее — как ушат ледяной воды, как босым по нагретым углям. Тирий давится воздухом, выплевывает зло: — Я тебе не псина какая, чтобы команды выполнять! Но ладонь Деметриуса вдруг становится тяжёлой, как каменная плита, придавливает к креслу. Тирий протестующе взбрыкиаает, хватается за рукоятки Сигни Дэум, благо ещё оставшихся при нём, и в сполохах жёлтых молний перемещается мечнику за спину. В гостиной к запаху крови примешивается запах грозы. Деметриус медленно разворачивается, молчаливо проглатывая грубость, и электрические разряды вязнут в серой глубине его незнакомо печальных глаз. Из ножен на полпальца показывается лезвие Леониса. Тирий выставляет один кинжал вперёд. Драться, на самом деле, не хочется, но, видимо, выбора нет. Но Деметриус только смотрит с пару мгновений своими невыносимыми глазами, смотрит так, будто — и выбор есть, и остаться можешь, и именно я извинюсь даже — а потом и вовсе снимает меч с пояса, откладывает его на софу и показывает пустые руки. Этот жест, личный настолько, что страшно представить, выбивает из колеи. — В этом доме никто сражаться не будет. Тирий хмурится. Беспокойство захлёстывает, заставляет сердце заполошно биться в рёбра, так, что пульсация отдаётся в руку; облизывает пересохшие губы, машинально бросает краткий взгляд за плечо. Среди ваз, картин и полупрозрачных занавесок, которые играючи треплет свежий утренний ветер, вьются лишь ажурные тени садовых деревьев. Тревога вопит — уходи отсюда, убирайся, и он бы рад, но сил на перемещение больше нет, да и инквизиторам не стоит ни к кому поворачиваться спиной. Даже к тем, кому они доверяют. Тирий ловит себя на этой мысли — он доверяет Деметриусу. Без каких-либо полутонов, без сомнений. Просто маска — это табу. Даже Адрэус после всего, что им довелось пережить и окончательного воссоединения, не видел его лица полностью. И делает шаг назад. Лучше уж он действительно уйдёт от греха подальше, и несколько недель промается на миссиях, а после, когда его состояние улучшится, он пригласит Деметриуса (или наоборот, всё-таки кто бы что не болтал, а Аурэ ценят не только семейные узы) пропустить по стаканчику выпивки. Но Деметриус — серебристая вспышка в темноте, металлический отблеск, негромкий звон браслетов — делает упрямо два шага навстречу. Тирий не успевает ни увернуться, ни отскочить. Холод колец опускается на кожу зыбкой, не клеймящей болью лаской — его запястье обхватывают чужие пальцы, мягко и осторожно, так, что в груди отзвук прикосновения взрывается щемящей болью, похожей на сгусток благословенного света, чьи искры знакомо распаляют кровь. — Позволь позаботиться о твоих ранах, — шепчет Деметриус со странной интонацией, и Тирий издаёт сдавленный смешок, загнанный в угол. — Ладно... Но маска останется на своём месте. Деметриус на удивление больше не возражает, предлагая ему сесть, и окликает свою сестру. Яромила появляется быстро — из дверей, ведущих в сад, приносит с собой запахи пруда, цветущих ив и влажной древесины, совершенно не удивляясь тому, что в их доме посторонний. Зажигает лампу и без вопросов осматривает Тирия с головы до ног, прикладывая объятые зеленоватым свечением руки то к одному боку, то к другому. Тирий фыркает — эта возня смущает, не хрустальный же он, в самом деле. — Отдыхать тоже иногда надо, Тирий, — подводит она итог, вынимает из небольшой поясной сумки флакончик и ставит на столик. — Пить по глотку, желательно, пару дней. И можешь остаться у нас. Брат, ты же присмотришь за ним? Тирий хочет запротестовать — какие пару дней?! В храме его начнут искать, если Адрэус вернётся один, а это новые проблемы. И лишь выдыхает: — Адрэус. Нужно предупредить его. — Я попрошу Люксану, — Яромила кивает и уносится обратно в сад. Деметриус опускается в соседнее кресло. — Прости, но маску всё равно придётся снять, чтобы выпить лекарство. Если хочешь... я отвернусь. Тирий бросает на него удивлённый взгляд из-под растрёпанный светлой чёлки. — Ты что, собираешься сидеть рядом со мной? Других дел нет? Длинный шрам на щеке Деметриуса чуть дёргается, когда он усмехается, и бархатистый звук этой усмешки кажется Тирию... красивым. Да и сам Деметриус красив, этого отрицать нельзя — вышколенная аристократичная выправка, острые, но не грубые черты лица, да тот же шрам, бугристая нитка от верхней губы до уха, не портит его совершенно, а скорее... придаёт утончённости? Нервное вылезает наружу, и Тирий постукивает пальцем по выступающему клыку на маске. Под ней у него тоже есть шрам — большое морщинистое пятно, оставшееся после той страшной ночи, когда нежить выкосила деревню, и врядли оно делает его особенным. Оно — уродливый пережиток прошлого, от которого не избавиться, и показывать его кому-то нет желания. Деметриусу тем более. — Ты слышал Яромилу. Да и твоё присутствие будет мешать мне работать, так что я с удовольствием возьму перерыв. Затем они сидят в тишине, пока Тирий, наконец, не решается: — Можешь не отворачиваться. Наверное... в этом нет ничего такого. Расщёлкивает замок чуть пониже затылка, тянет на себя за углы, чтобы металл расцепился с влажной от пота кожей, и кладёт маску на колено. С полностью открытым лицом так непривычно, что мурашки пробегают вдоль позвоночника, но Тирий сидит, замерев с напряжённой, как тетива спиной, и чего-то ждёт. Знает, что шрам прекрасно видно. Деметриус же выдыхает одно-единственное, простое, с невыносимой, не похожей на него, нежностью: — Пей. Всё... хорошо. От флакончика пахнет травами, жидкость пряная, горьковатая. Тирий делает глоток, слизывает с губ капли терпкой влаги и ёрзает в кресле, устраиваясь поудобнее: укладывается на бок, лицом к мечнику, одну руку спускает с подлокотника. На место тревоги приходит покой, опускается, как пуховое одеяло, оставляя размеренно пульсировать единственную мысль: для кого-то вне инквизиторских монастырей он тоже имеет значение. Деметриус вдруг тянется и утешающе накрывает ладонью его исцарапанные костяшки. Тирий, помедлив, перехватывает касание, удерживает, чтобы не разомлеть совсем, не дать надежде на что-то захлестнуть свой разум. — Разрешаю остаться подольше, — говорит Деметриус и сжимает ладонь крепче. Тирий цокает языком, чуть подаётся вперёд. — Так уж и быть, но если мы устроим драку, и поместье пострадает, не вини меня потом. — Мы не будем драться, мы будем играть в шахматы, — заверяет Деметриус. Улыбается, одухотворённо и очаровательно. Тирий любуется младшим Аурэ, а потом засыпает под мелодию внезапно грянувшего дождя. И снится, что Деметриус бережно касается его шрама губами.