Свет, кости, тропы

      Закат прорывается красным сквозь кривые и тощие стволы деревьев Гиблой рощи, ржавые тени удлиняются, густеют на чёрной могильной земле. Пахнет разбухшими от влаги деревянными крестами, гнильцой безымянного кладбища, в котором все гробы давно опустели, выгоревшими свечами. У ног корчатся культисты, и Гадрэлу вид их живой, вспоротой плоти — такой же красной, как и догорающий день, удовольствия не доставляет. Скорее, вызывает отвращение. Злость. Гнев. Дёргает за воспоминания о том, как его предали собственные рыцари, насадив на свои мечи. Гадрэл иногда жалеет, что Сэрэя вернула его с той стороны не пустой безропотной оболочкой, а могилорождённым с памятью и чувствами, такими ясными, что они кажутся неправильным. Но любовь к Чёрной жрице никогда не была неправильной, что при жизни, что за завесой смерти, и она смягчает уродливые картинки их убийства, размывает глухую ярость слепой пёсьей верностью, ломкой нежностью, похожей на хрупкие истончившиеся крылья мёртвых бабочек. Вороной конь останавливается рядом, дымная грива вьётся на ветру сизым пламенем. Сэрэя, мрачная невеста, восседает на нём, держа в тонкопалой ладони серп. Под вуалью разгораются потусторонним мерцанием угольки глаз, когда Гадрэл касается губами её пальцев. Она в ответ гладит его по щеке собственническим жестом, жестом безоговорочной власти, и совсем немного — старой привязанности, которую разъело, растерзало на клочки безумием. Наклоняется, посмеиваясь — звук скрипучий, визгливый сквозь почти-ласковый оскал, голос дробится на осколки эха, в котором стонут чужие измученные души: — Мой. Принадлежишь мне. В выпотрошенной груди скручивается словно пульсирующий узел, разгоняет густой зелёный яд некромантской магии под серой пергаментной кожей. Гадрэл повторяет её оскал, отстраняется и с рычанием бьёт одного особо живучего сектанта в её честь, переворачивая его на спину. Молодой мальчишка, глаза шалые, грудь разодрана так, что видно рёбра. Душа — грязно-белесый дрожащий комок, тронутый с краёв чернотой как плесенью. Сэрэя спрыгивает с коня, медленно подходит и хватает мальчишку за горло. Поднимает над землёй, держа легко и непринуждённо. Мальчишка хрипит, царапает девичье запястье. Она довольно хмыкает. — Я чую твой страх. И твою нужду во мне. Ослабляет хватку, и юнец падает на колени, но вместо того, чтобы заверещать от боли и ужаса, когда лезвие серпа надавливает на истерзанную плоть, он запрокидывает голову и кричит с больным восхищением. Улыбается разбитым ртом. Сэрэя резко вонзает лезвие глубже — загробный свет заливает глазницы мальчишки, и тогда зыбкие ниточки страха всё-таки появляются в пространстве вокруг, но серп жадно втягивает трепещущую душу, обрывая их. Жрица взвешивает его в руке, собирает губами с острой кромки багровые капли, разворачивается к Гадрэлу и целует. На кончике языка разгорается солоноватая горечь. Гадрэл опускается на колено, благодарно прижимась щекой к её ладони. Верный до последнего. — Иди, — шепчет Сэрэя, — иди, и пусть никто на нашем пути не познает пощады. В тумане бряцают доспехи и мелькают силуэты призрачных всадников Чёртовой Дюжины. Охота начинается.