Свет, кости, тропы

      Жуткие шорохи и булькающий вой заглушают звуки лесных троп, рогатые силуэты следуют по пятам, и от их смрадного дыхания трава и цветы осыпаются сизым прахом. Сильва бежит, не оборачиваясь, сбивает в кровящее мясо босые ноги о коряги, разрывает тонкое платье и кожу о колючие ветки, но боль тела не так страшна, как боль души, боль разума, который объят ужасом демонического вторжения, боль Леса, что стонет и вздрагивает. Лес умирает, и Сильве хочется содрать с себя кожу и кричать, долго и надрывно, подняться живым щитом, но все силы уже исчерпаны, все ресурсы — свой голос, голос дудочки, животные-птицы и народ лесных жителей, которые обороняют свой дом до последнего вздоха — почти на грани. Сильва стискивает зубы, уворачивается от лиловых миазмов и чудовищных когтей, но демоны наступают как неотвратимое бедствие, как беспощадная гнилостная волна, и тень смерти за спиной становится шире, гуще, злее — совсем скоро поглотит всё. Но впереди тощие деревца и подлесок наконец расступаются, и мелькает среди них серебристый сполох, будто полумесяц падает в толщу тихого пруда. Раскатисто звенит сталь, взвизгивают сыплющиеся дождём стрелы, с железными грохотом раскалываются щиты и доспехи. Эхо рыка, полного кипучей ярости, натягивает в груди невидимые нити новой боли, заставляет неистовее рваться в гущу свары. К нему. К Ириту, который в одиночку ещё пытается выстоять. Сильва чувствует, как крупные слёзы ползут по щекам, обжигают солью уголки губ и язык. Лишь бы успеть. Пожалуйста, боги, смилуйтесь!.. Перепрыгивает через границу между чащей и поляной, которая тут же вспыхивают изумрудным огнём зачарованных символов. Нечисть, гнавшая её, с визгом разлетается угольным дымом, и Сильва замирает с горящим в горле чужим именем. Поляна черна от крови и усеяна телами врагов. Ирит сидит у одинокого дальнего дерева, тяжело привалившись к его толстому стволу — вокруг него трава зелена и чиста, — и прижимает к распоротому боку лапу. Белая шерсть пропитывается бурым. Сильва бросается к нему с отчаянным вскриком, как вспугнутая из гнезда птаха — сердце за рёбрами болтается на тех самых, за миг истончившихся до паутинки, ниточках, будто хрустальный колоколец, готовое вот-вот разлететься на осколки. Ирит встречает её виновато-облегчённым взглядом светлых голубых глаз, тусклых и мутных, и в них тоже проступает боль, много боли, похожей на угрюмое и холодное море у подножия северных бухт. Ласково шелестит, обнажая клыки в подрагивающей, храбрящейся улыбке: — Моя милая дриада... Сильва задушенно всхлипывает и лихорадочно жмёт обе свои ладони — такие непростительно маленькие — к его окровавленной, но горячее и багровое продолжает сочиться сквозь пальцы, как сок из раздавленных гранатовых зёрен. Это опьяняющее раньше тепло неумолимо утекает в землю, и она опять ничего не может сделать. Она опять беспомощна, она не в силах удержать жизнь и привязать снова к костям и плоти, и потому срывается в хриплый безутешный плач, тычась лбом Ириту в грудь. Ирит касается второй лапой её спины, гладит — с трогательной бережностью — от лопаток до поясницы, перебирает посеревшие от гари бирюзовые пряди. Просит еле слышно: — Посмотри на меня. Дочь Леса спазмически вздрагивает, медлит в тщетной попытке сохранить гаснущие живые искорки, но всё-таки поднимает лицо. Ирит старательно улыбается, но в глазах уже схватывается ледяной корочкой тоска, бездна, откуда не возвращаются. Сильва зарывается пальцами в короткую бархатистую шерсть на его морде, гладит в ответ, оставляя алые пятна, бормочет бесконечной мантрой: прости, прости, прости... Ирит слабо, но несогласно дёргает головой, осторожно ухватывает за запястье, тянет вниз и притискивает её руку к своей груди. Сильва с болезненным восхищением чувствует: дикий, неукротимый дух ещё горит внутри, будто пламя костра. Но любое пламя когда-нибудь гаснет. С этим — только смириться. Она неспешно убирает ладонь — остаётся в белизне карминовый отпечаток, как клеймо. Ирит собирает костяшкой согнутого пальца её слёзы — сердце идёт трещинами, и Сильва обнимает его за шею до тех пор, пока он не решает свернуться в траве клубком. Она устраивается рядом с ним, ощущая, как обычно робкие движения языка становятся частыми и жадными — Ирит напоследок вылизывает ей щёки, пока его жар остывает подобно раскалённым углям, залитым водой. Проходится по губам, отстраняется и, обессиленный, прикрывает веки. Чужое прерывистое дыхание оседает прохладой на влажной коже, но Сильва ощущает, как оно замедляется. Она обвивает Ирита руками крепче, зажмуривается от близости смерти, — ибо знает, что не проживёт и минуты, когда его могучее сердце перестанет биться. И возносит последнюю отчаянную молитву — ведь Лес, не смотря ни на что, должен быть защищён. Их дом должен выжить.