Под небом голубым

Под небом голубым есть город золотой. С прозрачными воротами и ясною звездой, А в городе том сад, все травы да цветы… Гор со вздохом выключил старенький обшарпанный плейер, ткнулся лбом в сцепленные пальцы: глаза саднило, в груди болюче пекло. Хотелось ему завыть, разреветься, а вовсе не слушать гребневские аккорды. В горле встал ком. Скатиться бы сейчас с сеновала по лестнице, пробежать через картофельное поле, через грядки с горохом перемахнуть — и снова, как в детстве, ткнуться лицом бабе Тосе в передник, замереть, вдыхая её теплый запах: парного молока, трав, зелени… ощутить, как сухая мозолистая ладонь мягко ложится на затылок, гладит, перебирая отросшие вихры… А теперь вот ничего: ни вихров… ни бабы Тоси. Ни дома. Патлы отстригли в армейке — той самой, откуда Чабан пожелал Гору не возвращаться. От всей широкой души пожелал: «Чтоб тебя там, пидораса, угандошили!» — и под ноги себе сплюнул для пущей убедительности. Потому что Чабан, приходившийся Гору двоюродным дядькой, спалил их тогда с Серым в кустах за протокой — там они на серебристой песчаной отмели растелешились и целовались, дрочили друг другу до одури… Чабан же все это непотребство углядел и понес по Евсеевке радостную весть: племянник, мол, паршивая овца в стаде, позор семьи и бессовестный выродок… Серый, ясен пень, под шумок свалил: нахрена ему, городскому, деревенские их разборки! А вот Гор остался — на полную огреб и от родственников, и от местных гопов. Кровью тогда умылся. В армию когда уходил — еще даже синяки не успели толком сойти. И за их цветастую россыпь получил Гор погоняло «Светофор». С ним и проходил до самого дембеля. Вот и все, — ничего такого уж ужасного с ним, как ни странно, на службе не приключилось. Красили заборы, убирали снег, драили казарму, маршировали на плацу до упаду. Пару раз ездили на стрельбища. И даже «деды» в их подразделении салаг особо не дрючили. Ну, разве что, Чередон отличился: возжелал «дембельский поезд». Исполнили, чо. Жалко, что ли! Заодно и сами поржали: Чередон чин-чинарем, нога за ногу, возлежал наверху двухъярусной койки, которую мерно раскачивали четверо духов, приговаривая: «Ту-дух! Ту-дух!... Ту-дух! Ту-дух!» — типа, поезд, домой дедушка едет. Еще с десяток бойцов носились вокруг, размахивая березовыми ветками: изображали мелькающие за окном деревья. Кормили тоже вполне себе сносно. Мамкины сынки, ясен пень, ныли и воротили на сторону носы: то им таракан в каше, то макароны подгорели. Но Гор молча мел все: он-то был привычный. У бабы Тоси не забалуешь! Вот по Тосе он тосковал, конечно, люто. Писал письма — телефона у них дома отродясь не было. Вечно на соседнюю улицу бегали звонить к тете Гане, а ее-то номер Гор и позабыл... Но ни единого ответа, ни единой весточки из Евсеевки за два года так и не пришло… В груди ворочалась глухая досада, чувство вины: нехорошо ведь простились. Неладно. Когда дикое позорище с Серегой приключилось, одна лишь баба Тося не ругала и не кляла непутевого внука, но зато глянула на него с такой затаенной болью в старческих подслеповатых глазах, что дыхание перехватило на раз. Гор, ни слова не говоря, ломанулся мимо нее в комнату, шарахнул дверью и ничком повалился на диван, накрыл голову подушкой. — Горюшко ты мое луковое… — баба Тося неслышной тенью скользнула, опустилась на краешек постели и все гладила, гладила его по вздрагивающим плечам, по спине… Пока не заснул. А на следующий день занемогла: рот у нее на сторону перекосило, да так, что ниточка слюны потянулась по подбородку, губы посинели, а слова выталкивались бестолковой кашей, мешались в сумятицу. — Ба! Ты чего? — холодея от нахлынувшего ужаса, Гор кинулся, подхватил в тот самый момент, когда Тося обмякшим кулём повалилась набок, зацепив тяжелую супницу с окрошкой. Белое, холодное, с цветными вкраплениями редиски, лука и колбасы, плеснуло на ноги, растеклось по крашеным половицам… Гор даже убирать толком не стал — осколки фаянса хрустели под ногами санитаров: скорая приехала к вечеру, увезла бабу Тосю под истошные вопли сирены. А Гор тогда впервые напился — считай, до беспамятства. Глотал и глотал самогонку, а под зажмуренными веками маячили злые синие всполохи медицинской мигалки. Или ментовской? Ту чумную неделю он толком не помнил. Где шибался… чего вытворял. Видно, смерти искал, — повестка, по сути, спасла его… Но с Тосей они так и не поговорили толком, не объяснились друг с другом. И ощущалось это как неясная вина, «непроработанный гештальт», про который однажды задвинул очкастый Лёва, наипервейший в их подразделении ботан и зануда. Недоучившийся психолог, — вылетел за непроплаченный кому-то там экз и теперь вот мотал срочную наравне с простыми смертными. Ну и умничал между делом. Гор слушал этот трёп вполуха, а мысли все крутились вокруг бабы Тоси: не давало покоя это глухое молчание, отсутствие новостей из дома. Даже на присягу она к нему не приехала. Напрасно Гор выглядывал знакомый голубой платок в разномастной толпе чужой родни и друзей… «Вконец разболелась? Нет денег? Стыдится его?» — дурные мысли точили изнутри почище червей. Догадки о более страшном парень старательно гнал от себя, чтобы не накаркать. Но к дембелю извелся вконец, по дурости схлопотал несколько нарядов вне очереди, чуть не загремел на «губу» — но все это хрень… Мелочи по сравнению со скорым возвращением на родину! Сперва поезд, потом — трясущийся по грунтовке раздолбанный «пазик». И вот наконец-то Евсеевка! Ржавый дорожный указатель, островерхие тополя на фоне лысой сопки, развалины коровника на въезде. Гор поправил лямку рюкзака, зашагал быстрее. Из-за поворота вынырнул Митрич верхом на дребезжащем велике, ошарашенно вгляделся и хмыкнул: — Ишь ты! Гомосет вернулся! Живой! — И вам не хворать, дедуля! — вполголоса отозвался тот и только хотел спросить про Тосю, как дед уже укатил… Стадо регочущих гусей перешло дорогу, собаки вдалеке брехали, чье-то радио орало последние новости… Будто и не уезжал вовсе! «Никто не встретил… И никто не проводил…» — ему вспомнился пустой перрон в метели тополиного пуха. Пассажирские поезда на их станции останавливались утром и вечером. На привокзальной площади корабельные сосны, облупившийся памятник борцам и магазин «Марс» с красной неоновой вывеской — та отражается в лужах багровой рябью. Тревожно. Тревожно и сумно было у него на душе, и поневоле голенастые ноги, обутые в берцы, быстрее печатали шаг, а потом и вовсе сорвались на бег. Сами. Против воли: «Домой! Скорее домой!» — стучало в висках, заполошно колотилось в сердце. Взвоет ветер над бараками, БМП нам лязгнет траками: Домой, домой, пора домой! Хой! Двухэтажная школа-девятилетка, управление совхоза, заброшенный детский сад со всегдашними пацанами в беседке — те бросили сосать пиво, вылупились на него с интересом… Гор вскинул средний палец в их сторону — ему засвистели, кинули вслед бутылку. Мимо! Вот уже двор тети Гани: топорщится махровыми мальвами, размахивает свежевыстиранным бельем… За ним — узкий кривой проулок и… Гор запнулся о корень, едва не упал. Встал как вкопанный, распахнув глаза, онемев от изумления: дома не было. Вернее, был, но вовсе не их беленый, приземистый с синими ставнями и подслеповатыми окошками, штакетником и сиренью у крыльца! Мощный сруб-пятистенок откуда ни возьмись выперся вперед, растопырился пристройками, обернулся двухметровым забором вкруг себя. — Хуясе… — сердце стылым комом оборвалось, ухнуло куда-то в живот, запуталось в кишках — Гора аж затошнило от его содроганий. За спиной заурчал мотор. Старенький «Mazda Titan», весь в пятнах грунтовки, вывернул из-за поворота, подкатил к воротам, громыхая бидонами в кузове. Вот машину Гор сразу узнал. — Чабан?! Ты откуда здесь вообще?! Где баба Тося?! — кинулся он дядьке навстречу, позабыв про былую вражду. Тот, вылезший было из кабины, спешно втянул ногу обратно, захлопнул дверцу и уставился в приоткрытое окно — будто на прокаженного. — Оп-па! Явился — не запылился! — процедил себе под нос, нахмурился, явно что-то прикидывая. Потом достал из кармана сотовый. «Мобила?! У Чабана?! И этот домина…» — Гор лихорадочно подмечал детали: все они складывались в какую-то довольно паскудную картину. — Померла мать… как ты в армейку ушел — так и скончалась. В больнице, — вдруг выдохнул дядька, размашисто перекрестился. — Да. Померла — и земля ей пухом. А я в наследство вступил. Законное. Все. Баста! — он рубанул воздух ладонью. — А я… я теперь как же?! — Гор растерянно уставился на него, заморгал. В голосе задрожали непрошеные слезы. — А ты вообще кто?! — губы родственника изогнулись в кривой усмешке. — В смысле?! — недоумение сменила разом вспыхнувшая злость, застила красным глаза. — В прямом, блядь! — рявкнул Чабан, вмиг осатанев. — Я тебя, дармоеда, знать не желаю и видеть здесь — тоже! Горе… на мою голову. Мать твоя — алкашка, шалава конченая неизвестно где шароебится. И ты, яблоко от яблони, мне нахрен не сдался. Пиздуй отседова к пидорасам своим! Пока милицию не вызвал! — он снова схватился за мобильник, будто за револьвер. — Но я же прописан был… — Где?! — Чабан согнул руку в локте, резко выкинул непотребный жест. — Накося-выкуси! Понял?! У меня документы все чистые, по закону оформлены! А ты, сученыш, в них не значишься — и не значился никогда! Я проверял! Так что хоть в суд подавай, хоть в гаагский трибунал — ничего тебе, блядь, не светит. Нахуй пошел! Катись ко всем чертям! — он надавил на клаксон. Сигнал взвыл. Гора будто током прошило от макушки до пят. Не видя перед собой ничего, не разбирая пути, он кинулся прочь…