Под небом голубым

Мертвые не стареют, мертвые не растут Мертвые не курят, мертвые не пьют. Мертвые не танцуют, мертвые не лгут. Мертвые не играют. Мертвые не поют… Очнулся Гор на кладбище. Вечерело. Лиловое небо расчерчивали на треугольники летучие мыши; густо пахло полынью, леспедецей, чубушником. Вокруг темнели надгробия, силуэты кустов. Он пошарил в рюкзаке, нащупал пачку печенья, белье, документы, складной нож и, наконец, выудил карманный фонарик. Узкий белый луч выхватил из сумрака фотокарточку, витиеватую подпись под ней: «Мезенцева Лилия Дмитриевна, 1925 — 2003. Помним, любим, скорбим». «В прошлом году умерла, — смекнул Гор, — значит, и баба Тося где-то тут рядом лежит…» Он двинулся по узкому проходу между оградками, пристально вглядываясь в лица. — О, блин… Это же англичанка наша… она ж молодая совсем! И муж ее… За парной могилой показался невысокий заросший холмик с покосившимся крестом, выцветшая табличка: Игнатьева Антонина Михайловна, 1937 — 2002. Фонарик выпал из рук, покатился по земле. — Здравствуй, баб-Тось… — прошептал Гор сипло… тихо… сдавленным голосом. — Вот я… домой пришел… Отслужил. Лицо его жалко скривилось, дыхание перехватило — Гор рухнул ничком в бурьян, сжав кулаки, стиснув зубы. Скорчившись, он глухо завыл — горько, на одной ноте. А боль, прострелившая грудь, не отпускала, не утихала никак. — Прости… — он погладил перекладину креста. Почти наощупь в сгущающейся тьме принялся драть траву. Остервенело, ломая ногти. — Мудак ты, Чабан! — приговаривал вполголоса. — Дом отгрохал, наследство оформил — все чин-чинарем, шито-крыто, а на могилке-то срач. И памятник стремный… Ну да ничего… Справим какой надо, не хуже, чем у других… Слышь, баб Тось? Обещаю тебе! В канаве чуть поодаль что-то смутно белело. Гор посветил: блюдечко. Знакомое, с узорчатой красной каймой и пузатыми яблоками посередке… Яблочко по блюдечку — как в сказке. И вспомнилось, словно вживе: он, мелкий еще, не Гор вовсе, а Егорка Скворцов, пятилетний шкет, вертит его в руках, разглядывает, приговаривает тихонько под нос: — Катись-катись, яблочко наливное… И кружка тоже была — с таким же рисунком. И мама. Красивая, добрая. Все выпевала: «Егорушка — веселый скворушка!», кружила его по комнате… — Ты, сынок, поживи с тетей Тосей немножко. А я на новом месте обустроюсь и к осени вернусь, заберу тебя. Там, на юге, купаться даже в ноябре можно, представляешь! И персики растут, и виноград, и бананы, и даже инжир… Все-все фрукты! И квартира у нас будет своя, у тебя — отдельная комната. Квадратная! С двумя окнами! И, может быть, новый папа… — она тараторила взахлеб, перескакивала с одного на другое, смеялась ни к месту, паковала чемоданы — и перекладывала их по новой… — Егорушка — веселый скворушка. Ну, не куксись! Выше нос… ты же мужчина! Мама уехала… А он остался. И сам не заметил, как из Егорушки стал Егором-Гором, потом — попросту Горем. Коротко и ясно. А кружку вскоре раскокал. Криво усмехнувшись воспоминаниям, Гор вытер блюдце, поставил его под крест, высыпал печенюшки. — Лопай, баб-Тося… Спасибо тебе за все… И того… не поминай меня лихом! — он обнял крест, прижался к нему, шероховатому и прохладному, щекой… гладил и гладил, вымаливая себе прощение… Над головой его упругой серебряной осью выгнулся Млечный путь.