Под небом голубым

*** Двадцать пятый дом по улице Войкова оказался заброшенной общагой на окраине города. Трехэтажная коробка из силикатного кирпича таращилась на пустырь темными окнами: часть — заколочена, многие были попросту выбиты… из одного торчал раскуроченный диван и свисала линялая шторина. Дверь в подъезд, сорванная с петель, валялась посреди двора. «Карина сука!» — размашистая надпись через всю стену. «Карина дает в зад» — уточнил кто-то ниже. — Ну вот. Пришли. — Джин кивнул в сторону руин. — Вот твой дом, милый дом. Добро пожаловать. Получается, здесь ты прописан? — Получается, так, — Гор через силу сглотнул мерзкий ком, застрявший в горле. Сделал короткий, нерешительный шаг в сторону подъезда. — Однако… В воздухе повис странный звук: будто натянулась и лопнула гитарная струна. Или это ему почудилось? В высокой, по колено, траве, валялся сломанный трехколесный велосипед. Ржавый, с погнутой рамой. «Неужто тот самый?!» — он принялся озираться, мучительно стараясь припомнить, восстановить в памяти черты прошлой жизни: вот песочница и турники — здесь они с мамой гуляли; вон там вроде бы были качели. За углом магазин. — Выходит, ты теперь бомж? — уронил Джин тихо, тревожно заглянул в глаза Гору, будто проверяя, не захочет ли тот опять чего с собой сделать. — Нет! — покачал тот головой. — Я в порядке. — Ну конечно! — прозвучало ворчливо, но Гор уловил тревогу и неподдельную заботу в голосе. — Вот куда ты теперь двинешь, придурок лагерный?! Гор пожал плечами, поправил рюкзак: — Как куда? Вперед! Перекантуюсь здесь до утра, а там — видно будет. Может, работу пойду искать. Или на биржу труда встану, — он решительно шагнул в сторону подъезда. — Блядь! Стой! Вдруг там собаки бродячие! Или бомжи… другие. Те, которые со стажем, опытные. Но Гор только отмахнулся: — Похуй! Пляшем! — он решительно перешагнул через порог. В лицо пахнуло сырой штукатуркой, пылью и плесенью. Под берцами хрустнуло стекло. Дом-милый дом… *** Тебя там встретят огнегривый лев И синий вол, исполненный очей. С ними золотой орёл небесный, Чей так светел взор незабываемый… — Дом — это место, где ты оставляешь попытки к бегству, — раздумчиво проговорил Джин. — Получается… дело в тебе. А вовсе не в потолке, стенах и крыше. Это все так… раковина для моллюска. Херня! — он смачно затянулся сигаретой, выпустил в потолок колечки дыма. — Сам ты моллюск! — почему-то вдруг обиделся Гор, ткнул Джина локтем. Тот двинул его в ответ… За стеной шелестел ливень, где-то сверху цвинькали капли: перекрытия протекали. Но здесь было тепло и сухо. Они сидели на здоровенном двуспальном матрасе, брошенном в угол бетонного мешка. Выбитое окно занавесили одеялом; из кирпичей сложили подобие печки — жарили сосиски, пекли картошку в фольге. Глотали из горлышка теплое пиво — по очереди. И эта немудреная снедь казалась сказочно вкусной; по телу разливалось блаженное тепло. Голову слегка вело. — А почему ты Джин? Нерусский, что ли? Или это погоняло такое? — Почему нерусский? Антон я. Усольцев. А Джин… ну, Антон-Тоха-Тоник-Джин-Тоник, — позагибал он пальцы на каждый вариант. — Джин! Прикольно же, докажь? Можно пить до дна, а можно — как следует потереть и выполнить желание! — он двусмысленно подмигнул и снова провел языком по губам. Гор аж поперхнулся. Джин отхлебнул еще пива и покосился на него: — Твое имя, кстати, тоже ничего так. Это ж бог солнца такой был. Египетский. Я читал. У него башка сокола, тело человека и крылья. Хых! Я бы такому дал! — он усмехнулся шало и пьяно и веско добавил: — Не раздумывая! У Гора пересохло во рту. — А мне… дал бы? — ляпнул по приколу, но внутри все сжалось, напряглось от нервяка и предвкушения, нахлынувшего желания. По спине побежали мурашки. В последний раз у него было с Серегой, еще до армейки. А после — только нервная суходрочка украдкой. Джин глянул, будто оценивая, по-птичьи наклонил голову к плечу. Цокнул языком: — А гондоны у тебя есть? Гор жгуче покраснел. Даже ушам горячо стало. Не было у него ни презервативов, ни смазки, ни еще каких-либо специальных приблуд, которые, по его разумению, мог пожелать этот чудила. Зато в наличии имелся стояк, распиравший штаны, и поджавшиеся яйца, и… Джин опрокинул его на матрас. Впился в губы жгучим поцелуем-укусом. Жадно и требовательно смял, толкнулся шершавым языком. — Бля-я.. — пораженно выдохнул Гор прямо в этот блядский горячий рот: он ощутил маленький шарик, скользнувший по деснам, царапнувший зубы. «У него даже в языке пирсинг! Охуеть!» — пронеслось в голове — и тут же пропала всякая возможность, да и желание мыслить: его гладили, мяли, щупали и облизывали. Лапали… И Гор плавился под этими прикосновениями, отвечал на них, терся всем телом, подставляясь под ласку. Стонал — пьяно и глухо. Весь — сплошной нерв, оголенный провод, искрящий возбуждением... И Джин — такой же: тот выскользнул наконец из шипастого своего скафандра, из джинсов — остался в одной лишь шлюшьей сетчатой майке, задравшейся выше пупка. Под сеткой маячили розовые соски и багровые шрамы — Гор прям-таки залип на них. — Нехуй пялиться! — длинные пальцы цапнули его за мотню, сжали изнывающий хер и принялись наяривать прямо через ткань, не давая свободы. Гор взвыл, выгнулся. Было почти больно — когда шов проезжался по головке. Больно — но охуенно. Вторая рука легла на задницу, огладила по-хозяйски — и это стало последней каплей! Он спустил прямо в трусы, а чертов Джин продолжал свое черное дело — только на этот раз вжикнула молния, белье сдернули, и опавший было стояк вздыбился снова, доверчиво ткнулся в чужие губы. И его приняли… вобрали в себя. Гор растворился в ощущениях. Он метался по постели, сходил с ума… Его колотила дрожь. Жадно хватая воздух запёкшимся ртом, поскуливая на каждом выдохе, сорванно и жарко, он царапал парусину матраса, выгибался… — Еще! Пожалуйста… пожалуйста… — умолял бессвязно, гладил мокрые плечи, спину, ерошил цветастые волосы. — Бляяядь! — Гора скрутило судорогой, затрясло — и словно наизнанку начало выворачивать: он кончал, выплескиваясь толчками, содрогаясь и дергаясь... еще и еще: на запрокинутое лицо, на торчащие ключицы, на грудь. — Да-а! Та-а-ак! … Мокрые и счастливые, они вжимались друг в друга на грязном матрасе. Бутылка упала, пиво растеклось по полу остро пахнущей лужицей. Огонь в самодельном очаге почти догорел, — лишь пепел мерцал мягкими переливами алого и золотого. По потолку блуждали неясные тени-всполохи. Убежище. Джин наконец выпростался из объятий, откатился чуть в сторону, кое-как утерся тыльной стороной ладони и уставился на Гора напряженно и пристально. «Кошачьи» линзы он давно снял. Глаза под ними оказались серыми, внимательными и умными. И сейчас они будто сверлили Гора, доискиваясь до внутренней сути. — М? Чего? — Гор не выдержал, стушевался. — Да так… Херня одна подумалась, — он усмехнулся. — Если змея кусает — надо высосать из раны яд, ага. Вот только тебя, красава, укусили обстоятельства, а это куда как хуже. Я как тебя на остановке увидел — сразу понял. Ты был мертвый почти. На грани. И вонял трупачиной — я же чую такие дела. И черноту вижу. Поэтому… Поэтому вот. Я не доктор, но отсосал твоему змею — уж не знаю, что из этого теперь выйдет... Но я и не шлюха, учти! Гор фыркнул: — Что бы там ни было — одноглазый змей счастлив! У него давно никого не было! — он притянул Джина к себе, поцеловал, благодарно и нежно… Ощутил, как под сеточкой, под гладкой кожей и бугристыми шрамами бьется сердце — в унисон с его собственным. Застыл, обмирая от нахлынувшей нежности, ощущения покоя. Теплые руки обвили его в ответ. «Так странно… я был один… Меня гнали как бродячего пса. Друзья, родственники — называли Горем. И вот я здесь, в жопе мира, на каком-то забросе — без денег, работы, жилья и принципов. Бухаю и трахаюсь с первым встречным. Но почему-то мне сейчас охуенно. Все шиворот-навыворот. С ног на голову. Ну и хрен с ним!» Гор с облегчением выдохнул и провалился в сон — в эту ночь ему снился крылатый бог с головой птицы, парящий в фиолетовом дыму над разрушенными городами. И чудились слова: «Дом — это там, где ты… На краю вселенной». Кем бы ты ни был, мир тебе и свет, Кем бы ты ни был, грош тебе цена. И все равно ведь где-то в вышине И для тебя горит звезда одна. Разлей вино, разлей на белый стол, Кричи и смейся, пропивай талант, Пустые слезы ничего не стоят… Воды и хлеба дай, официант!