Росчерки

…На небе Бездны не горело ни одной звезды. Злая, ехидная, отвратительная ирония, учитывая то, что на Полуночных Островах всегда так или иначе царила ночь; и эта ночь разгонялась чем угодно — кое-как прилепленными к грязным стенам Нижнего Города факелами, масляными фонарями Среднего Города или великолепными разноцветными бродячими огнями Верхнего. Но только не звездами. И не луной. Элейна поклялась себе, что не погибнет, пока снова не увидит Полярную Звезду — ту самую, на которой в серебряном дворце живет Дезна; по преданиям, та однажды разгневалась так, что спустилась в Бездну, и Бездна содрогнулась. Раз получилось у ее богини, разве она, Элейна, не справится?.. Глупая, наверно, мысль. Глупая и инфантильная, куда ей до великого божества, даже со всеми ее непонятно откуда взявшимися силами? Но эта мысль помогала ей не сойти с ума в этой жуткой раззолоченной клетке, усеянной костями тех, кто тоже, наверно, клялся не погибнуть здесь. Мысли. Вот что в Бездне страшило хуже всего — не ручьями льющаяся кровь, заливавшая мостовые так же просто, как заливает их осенний дождь, не гогот демонов всех видов и мастей, и даже не стянутые шелковой нитью веки в пустых глазницах тифлинга-раба, которого они встретили на Рынке Плоти. Нет. Все это стало почти привычкой, и бояться трупов Элейна отучилась еще на разломанной, зверски изуродованной площади Кенабреса. Иначе она бы не выжила. Бездна — она поднимала со дна души все самое мерзкое, вытягивала из темных углов сознания мысли, которые не хотелось думать, и пробуждала чувства, которые не хотелось чувствовать. Злая обида на Дейрана, который мягко, но решительно расцепил ее руки, когда она попыталась его обнять, глухое раздражение на Эмбер, которая полезла проповедовать демонам добро и свет и едва не поплатилась головой, и тихая злость на Длань Наследницы, который негромко вздыхал всякий раз, когда Элейна срывалась и начинала вести себя не подобающе ее новому почти-что-ангельскому статусу. «Доброты в тебе много, а вот благочестия — ни на грош», — сказала однажды Аневия, и это была правда. Только вот если так пойдет дальше, от ее доброты тоже останутся одни лохмотья. Элейна стояла на краю зубчатого обрыва и щурилась, глядя, как откуда-то сверху ухает куда-то далеко вниз водопад яркой огненной лавы; там, внизу, буквально в двух шагах, шипело и булькало целое озеро этой самой лавы. Все вокруг спали — формально сейчас была ночь, а Элейна вызвалась нести стражу, так что, осторожно обойдя свернувшуюся клубочком Эмбер и стараясь не наступить на розовое крыло Арушалай, она выскользнула из их части пещеры и двинулась к шахтам. Два шага. Всего-навсего два шага, и… И что? Она их, конечно, не сделает — не тот у Элейны характер, но все-таки почему она все еще стоит и смотрит на эту проклятую лаву, оранжевые волны которой набегают друг на друга, кипят, как котел, может быть, как тот самый котел, в котором семьдесят лет назад три дня варили несчастного командора из письма, так и не достигшего королевы Голфри? Почему она… …почему она вообще об этом вспомнила? Наверно, так и становятся демонами — крупинка за крупинкой, мелочь за мелочью, мыслишка за мыслишкой; и когда мыслишки выйдут за пределы ее головы, то — все. Конец. Финал. Она зажмурилась — а потом широко раскрыла глаза и закусила губу, заслышав за спиной знакомый изящный перестук шагов. — Солнце мое, у тебя какая-то противоестественная тяга к водопадам, — произнес Дейран, поравнявшись с ней, и по обыкновению приобнял себя рукой за плечо. — Надеюсь, ты не собираешься в него прыгнуть, как в той варварской деревне? — Зачем бы? — осведомилась Элейна с напускной холодностью. — Чтобы впечатлить меня, конечно же! — он звонко рассмеялся. — Или демонов, которые, я готов поставить последний золотой, где-то рядом. Вариант с демонами мне даже нравится больше, хоть и, конечно, не так греет мне самолюбие. Он широко улыбался, глядя на Элейну, но лучистые зеленые глаза оставались холодными и напряженными — то есть, такими, какими и были почти всегда с тех самых пор, когда они впервые встретились в Кенабресе. Юный граф Арендей — полсотни приятелей, полгорода прихлебал, полдюжины любовниц и ни единого на всем белом свете друга. — Ты… ты тоже это чувствуешь? — помедлив, спросила она и неопределенно взмахнула пальцами. — Чувствую, — серьезно ответил Дейран. — Я уже давно намекаю Вольжифу, что по нему скучает запасная пара носков, но, кажется, намеки на нашего юного друга не действуют. Собственно, именно по этой причине я здесь, а не там. «А вовсе не потому, что хотел тебя увидеть, даже не смей об этом думать, Элейна Морелли», — безошибочно прочитала она между строк и постаралась спрятать улыбку. — Я не про это! — она легонько стукнула его в плечо. — Не паясничай. Я про… про… — Элейна тяжело сглотнула. Она никогда не отличалась красноречием — все, что ей было нужно, она добывала хитростью, клинками, магией и красивым лицом. Тем труднее было сейчас. — Про то, что это место пропитано злобой. Я чувствую ее постоянно, всегда. Как будто что-то внутри меня сидит и подстрекает — режь! Бей! Протыкай! Ты… тоже? Улыбка буквально стекла с побледневшего лица Дейрана — и только тогда Элейна поняла, что именно ему не стоило этого говорить. Идиотка, злобно подумала она и до крови закусила изнутри щеку, идиотка, что же ты несешь, а вдруг ТОТ услышит и поймет, что его тайна раскрыта, и тогда… И тогда королеве некого будет ждать из Бездны. — Нет, — он с видимым усилием разомкнул губы. — Я никогда ничего такого не чувствую. Повисшую тишину вдруг нарушил грянувший откуда-то сверху безумный вальс — судя по всему, в Алушинирре внезапно случился праздник неизвестно чего; как Элейна уже успела понять, что демоны вообще любили устраивать праздники и не слишком заморачивались насчет поводов. Возможно, у госпожи Ноктикулы случилась юбилейная жертва или что-то вроде того. — О! — Дейран задрал голову, и его глаза вспыхнули. — Леди Элейна, вы позволите вас пригласить? Он грациозным жестом протянул ей руку и с лукавой улыбкой склонил голову, ожидая ответа; секунду подумав, Элейна опустила ресницы. — С удовольствием, граф. Дейран отлично ее знал — она обожала вальс и когда-то блистала на нумерийских балах. Элейна Белокурая, Элейна Ослепительная, Лилия Старфолла — кажется, в том сезоне она стала мишенью для всех бездарных бардов столицы. Она взяла его за руку и положила ладонь на его плечо; другой рукой он обвил ее талию, и они понеслись, полетели, закружились по широкому каменному плато, в тысяче футов под которым клокотало адское пламя. Над их головами грохотала музыка, музыка, музыка — вальс, похожий на падающую с высоких гор лавину из камней, и если бы их погребло под этой лавиной, навсегда, до скончания мира, Элейна была бы не против — только бы его горячие гладкие пальцы все так же сплетались с ее пальцами, только бы стук его беспокойного сердца все так же отзывался в ней; запрокидывая голову, Элейна смеялась, когда они проносились в дюймах от обрыва, и ее смех рассыпался по раскаленному воздуху тысячей серебряных колокольчиков. Ничто не имело над ними власти — ни тщательно задрапированное вежливостью раздражение Ее Величества, ни силы, которых Элейна не хотела и не просила, ни стоящая между ними зловещая тень Чужака; здесь и сейчас были только они и вальс. — Наверно… им бы не понравилось… — сквозь смех и собственное неровное дыхание проговорила Элейна и указала подбородком наверх. — Что мы танцуем под… их музыку… — Вот как? Тогда мы будем делать это каждый вечер. И каждое утро. И каждый… Слова Дейрана потонули в диком, оглушительно-яростном скрипичном аккорде; резко отклонившись назад, он почти оттолкнул от себя Элейну — только для того, чтобы в следующий миг еще сильнее притянуть ее к себе. — Каждый вечер и каждое утро. Всегда, — прошептал он и, наклонившись, коснулся губами ее губ. И в его глазах Элейна увидела мерцающие звезды — звезды, близкие теперь как никогда раньше. Вальс постепенно стих, а они так и стояли на краю обрыва, не в силах оторваться друг от друга; наконец, отстранившись от нее, Дейран тихо спросил: — Я ответил на твой вопрос? Она безмолвно кивнула. Какой бы вопрос она ни задала, ответ был предельно ясен.