Росчерки

Когда-то в детстве Элейна нашла в родительской библиотеке маленькую, потрепанную, неизвестно как затесавшуюся среди дорогих томов дешевенькую книжку — сборник страшилок про звякающих цепями мертвецов на усталавских кладбищах, вырастающие из-под кровати руки и прочее в таком же духе; она с упоением читала эту книгу целых три ночи, забившись под кровать с магическим фонарем, а потом гувернантка ее отобрала, и последним, что успела прочесть Элейна, была история о черном-черном городе, в котором никто не жил. Ее-то она и запомнила. Ее-то она и вспомнила, когда глупая детская сказка обернулась реальностью. ...Из был черным-черным — весь, от закопченных руин на земле и клубах дыма в небе, черный, черный и черно-серый; казалось, все другие краски в ужасе покинули его, не выдержав этой неумолимой черноты. Когда-то Элейна думала, что Кенабрес страшен в своем разрушении и ничего более ужасного, чем выпачканные в крови праздничные флажки, она не увидит; о, как же она ошибалась. Кенабрес не был страшен — он был подранен, подбит, но по сломанной брусчатке ходили не потерявшие духа крестоносцы, всюду раздавались чьи-то голоса, упрямо отстраивались дома, стояло, несломленное, «Сердце защитника» и опадали золотыми листьями еще не покореженные Язвой деревья. Кенабрес... Кенабрес был и оставался живым, надеялся, любил, ненавидел и сходил с ума. Кенабрес жил. На улицах Иза стояла абсолютная, ничем не потревоженная тишина. — Послушай, — сказала Элейна и не узнала своего голоса — в этой тишине он звенел как колокол, наполняя собой зараженный скверной воздух. — Да, — ответил Дейран. И закашлялся — сухим, мучительным кашлем, который настигал его всякий раз, когда они слишком далеко отходили от освященных Арсиноей алтарей Дрезена. Как же он изменился, подумала Элейна. Внешне — остался прежним, никакая война, никакие битвы и никакие лишения не заставили потускнеть эту дерзкую, победительную красоту; но иногда, заглядывая ему в глаза, она больше не видела в них прежнего веселого безразличия. Но это и было самым худшим — будь он, как прежде, злым, насмешливым циником, Элейна рассмеялась бы от счастья. Что угодно, пусть богохульничает, пусть возмущается, злится и саркастично шутит над всем подряд, но только бы не видеть на его лице это кошмарное выражение заблудившегося на городской улице ребенка, которое Дейран все чаще забывал скрывать. Проклятая война. Проклятая война!.. Она шли, молча, словно два призрака, по широкой колее, бывшей, очевидно, когда-то большой парковой улицей — об этом говорили остатки камней под ногами и несколько обломков, в которых Элейна узнала остатки резных скамеек. На одном из них кто-то когда-то выцарапал ножом два имени — Рамон и Ребекка; у Ребекки не хватало последнего «q» — возможно, того или ту, кто это делал, засекли стражники. В Дрезене бы точно засекли... Где теперь эти Рамон с Ребеккой? Может быть, хрустят у Элейны под ногами? Будь ты проклята, Арилу Ворлеш. Разве стоит жизнь твоей дочери — всего этого? Стоит ли она рассудка той девушки-крестоносца, повесившейся на дереве после освобождения из Святилища? Стоит ли она погибших около Зимнего Солнца путников? Стоит ли сотен тысяч других — неповинных, непричастных, просто попавшихся на твоем безумном пути? — Элейна, — глухо произнес Дейран, — а ведь это наше будущее. Потенциальное. Ты же тоже об этом подумала? Он сжал ее запястье — своей гладкой, вечно горячей сухой ладонью. — Все это, — неумолимо продолжал он, щуря от дыма свои красивые глаза, — не остановится просто так. Тупость и злоба всегда были сильнее... да вообще почти всего. Интересно, где была распрекрасная Иомедай, когда все здесь вспарывали? Ау-у, боги! — он трескуче, совсем не похоже на свой обычный мелодичный смех, расхохотался. — Видишь, и даже молнией не покарали. Настолько им на нас плевать, Элейна. А ты еще их о чем-то просишь. Так вот, подумала или нет? — Нет и да. Да — подумала. Нет — не будет. Что-то зарождалось за ребрами — почти ставший привычным клубок теплых сияющих нитей, маленькая яркая заря, перед которой отступали страх и сомнения, усталость и безнадега. Если есть тьма, значит, должен быть и свет, иначе что, кроме него, отбрасывает тень? Так ей когда-то сказала Яниэль — мудрая, сильная, настоящая Яниэль, не та фальшивка из подвалов Дрезена; и Элейна запомнила. Какая ирония — ведь именно за ее знаменитым мечом она приехала в Кенабрес, чтобы украсть тот и перепродать культистам. Можно было бы посмеяться над таким поворотом судьбы, да вот Элейне уже давно ни от чего не смешно. Никто, ничто не смеет доводить мир до такого, и покуда она способна удержать в руках оружие, она не отступится — не ради высоких целей, о которых толкуют почтенные паладины Иомедай, а просто потому, что так нельзя. Так просто нельзя и все тут. Такая вот простенькая истина. А поймет — все равно не каждый. — Не будет, — повторила Элейна и положила свободную руку себе на грудь — туда, где за ее незаживающей раной пульсировало и переливалось маленькое внутреннее солнце. — Ты только не отпускай меня, хорошо? — О, об этом не беспокойся, — он еле заметно улыбнулся, и на его лице на миг проступило прежнее беззаботное выражение. — Я не сделаю этого никогда, потому что иначе у меня не останется ничего, что нельзя отпускать. Где-то вдалеке, разрывая на части тишину, набирало силу жужжание миллионов насекомых. Дескари шел осматривать свои владения. Он никогда не выйдет за пределы Иза, с пугающей ясностью осознала Элейна. Не выйдет, пока она жива. Под прижатыми к груди пальцами проступила теплая кровь. Некоторые сказки не должны стать реальностью. Она не позволит сделать Дрезен черным-черным городом.