Ты никогда не останешься один

Сережа не хотел верить. Он просто не мог поверить в то, что Олег, к которому он успел буквально прирасти за время их дружбы, ушел. Сложно и больно даже подумать, что его больше не будет рядом. Так получилось, никто не виноват. Это детдом и такое здесь считают праздником: семья, приезжавшая недавно, выбрала Волкова, и не прошло и пары дней, как они его забрали. И естественно Сережу вместе с ним никто забирать не собирался. Олега тоже никто особо не спрашивал, но и резко против тот не был. Как и любой из живущих здесь детей, где-то в глубине души он мечтал о семье и доме, и Сережа был рад за друга, но все-таки… Это было слишком больно для Разумовского — потерять того, кого считал самым близким человеком. Сережа сидел в комнате, которая раньше была их с Олегом, а сейчас — только его. Свернувшись клубочком, пряча слезы в коленях, он между всхлипами беспомощно повторял едва слышно: «Почему? За что?» Птица раздраженно взирал на расклеившегося Разумовского. Сколько раз, еще в самом начале, он повторял, что Волков все равно его бросит? Сколько времени надеялся, что Олег просто отойдет в сторону после того, как появился в жизни Сережи, разрушив все, что так долго строил Птица? Но Волков не исчезал, продолжая мелькать где-то поблизости, привязал к себе Тряпку намертво, да так, что сейчас, кажется, у мелкого осталась дыра в груди, после его ухода. И Птица хотел бы позлорадствовать или, равнодушно посмотрев, бросить: «Я же говорил!», но Сережа выглядел… Жалко? Нет, Тряпка всегда был слабым, его хотелось утешить, кроме тех случаев, когда он в истерике отрицал существование Птицы. Крылатого это раздражало. Волков своим приходом разрушил взаимоотношения между Птицей и Разумовским, а теперь Птица доломал то, что сам же и строил, оставляя Сережу одного, разбитого на осколки. И это Птице совсем не нравилось. Расклеившийся Тряпка сидел в углу и плакал, раздражая воспитателей и бередя в Птице привычку защищать это мелкое рыжее неблагодарное создание, которое до этого попросту пыталось выкинуть крылатого из своей жизни, а теперь снова нуждалось в нем. Птица, подумав еще немного, все же проявился и сел рядом, по-прежнему почти равнодушно глядя на Разумовского, но Сережа все равно не заметил бы плещущихся на дне желтых глаз волнения и тревоги. Последний раз Разумовский так горько плакал, после аварии, когда потерял родителей, а Птица смог вытащить его и защитить от взрыва только ценой огромных усилий и потери почти всех сил. Даже после того случая, когда они, а точнее Птица, немного перестарался с теми ребятами, что обижали собаку, даже тогда Сережа не был в таком состоянии, как сейчас. Даже кошмары, мучавшие его иногда после тех событий, не могли довести его до таких горьких слез. А сейчас… Тряпка расклеился до такой степени, что… крыло неосознанно потянулось обнять его. Птица, заметив это, сперва остановил своевольную пернатую конечность и сделал вид, что ничего не происходит. Да и Разумовский испугался бы прикосновения, не видя заранее Птицу, поэтому тот дождался, пока Сережа заметит присутствие того, кого он променял на Олега, и кто теперь единственный остался с ним, как и все время до этого. Сережа, даже находясь в таком состоянии, как сейчас, когда эмоции бушуют, а на сердце разливаются тоска и боль, все равно не мог не почувствовать столь привычного пристального взгляда. Да, обычно, он игнорировал его, все-таки видеть то, чего не видят другие, первый признак проблем с головой, ему всегда так говорили. И если в самом раннем детстве, когда у него не было друзей, он пытался это игнорировать и общался с Птицей, не обращая внимания на косые взгляды и шепотки, то позже, особенно, когда появился Олег — друг, которого все видели, Сережа честно постарался забыть о том, что видел что-то, не замечать, но… Это у него плохо получалось даже тогда, а уж теперь… Он чувствовал себя странно беззащитно, оставшись наедине с Птицей. Сережа поднял голову, и сквозь пелену слез увидел привычный крылатый силуэт. — Что, скажешь, что ты был прав, да? Птица ответил ему долгим и пристальным взглядом. — Есть причина озвучивать очевидное? — каркнул он и все-таки, в противовес холодным словам, укрыл Разумовского крылом. Не полностью, касаясь едва ощутимо. При желании тот мог отстраниться, либо отпрянуть с испугом, как он делал много раз до этого. Птица пытался игнорировать привычное раздражение от понимания, что его просто разменяли, как какую-то монету или игрушку, на более реального и видимого для других Волкова. И, наверное, даже сейчас, Разумовский меньше всего хотел видеть его рядом с собой, а ведь когда-то они были друзьями. Птица мысленно недовольно фыркнул от этой мысли — он не был уверен, что вообще когда-то имел друга, да и сущностям вроде него вряд ли они были нужны! Если бы только он сам был в курсе — кто он такой. Но обычно у созданий тьмы нет тех, кто им дорог. И все же Птица зачем-то протянул руку этому наивному ребенку, за что ему отплатили предательством. Но, к удивлению крылатого, отодвигаться, или, тем более сбегать, Сережа сейчас не стал. Да, Разумовский знал, что это слабость, он знал, что не имеет на это права после того, как так долго игнорировал Птицу, но… крыло было теплым и казалось, что стоит спрятаться под защитой черных крыльев, также, как когда-то в детстве, и все печали уйдут, вот только… — Ты злишься, да? — он посмотрел на Птицу.

***

Злился ли Птица? Да, очень. Но сказать об этом сейчас заплаканному, абсолютно отчаявшемуся от потери друга Разумовскому, почему-то не получалось. Хотелось ударить побольнее, но горло банально перехватывало от понимания, что еще одна рана так скоро может и убить Тряпку — не физически, но морально, он ведь всегда был слабым, особенно после всех произошедших потрясений. Когда-то Птица обещал его защищать, но это было до того, как его выкинули, как ненужную игрушку. Хотя Птица все равно продолжал быть рядом и сейчас он даже не знал, что ответить на это Сереже. Глупый вопрос, Разумовский понимал, что ему действительно не следовало спрашивать, и то, что Птица промолчал, это было неожиданным милосердием с его стороны. Больше он не стал ничего говорить, да и что можно сказать в такой ситуации? Они оба понимали — Олег не вернется, а то, что он разрушил между ними одним своим появлением, а точнее — то, что натворил при этом Сережа, будет очень сложно восстановить. Невольно Разумовский пододвинулся ближе к теплому крылу. Он не решался сказать вслух, но ему очень хотелось больше этого тепла, пусть даже такого, пусть даже от Него. Птица не ожидал, что Разумовский все-таки примет его предложение. Впрочем, было сложно назвать предложением этот инстинктивный порыв укрыть по привычке Тряпку крылом. Привычка, просто привычка. И все же, Птице хотелось вернуть свое крыло. От неожиданного прикосновения Сережи к перьям, он почти отдернул крыло, но то лишь едва ощутимо вздрогнуло. Птица надеялся, что Тряпка этого не почувствовал. В конце концов, Птица молча застыл, удерживая крыло у спины Разумовского, он не собирался демонстрировать свое раздражение и некую неуверенность, выдавая, что его задело прошлое отношение Сережи. Вот только, когда все внимание сосредоточенно на том, кто находится рядом, не заметить дрогнувшее от твоего прикосновения крыло, было невозможно. Сережа, понимая, что действительно, плохо было им обоим от того, что произошло, нет, не от ухода Волкова. Птице было плохо от его появления, только он лучше это скрывал. Злился, разражался, пытался уговорить Сережу, убедить не привязываться, говоря, что это временно, но… Разумовский не хотел тогда слушать, а сейчас… сейчас нужно было что-то делать, пока он не потерял единственного и последнего, нет не человека, а родное существо. Что бы ни происходило, Птица все равно был рядом, но видеть его таким, какой он был сейчас, холодным, раздраженным и обиженным, не хотелось. Сережа посмотрел на Птицу, видно было плохо — глаза все еще застилали слезы. — Прости… Большего он сказать не мог — в горле стоял ком, он мог лишь пододвинуться ближе, осторожно, давая шанс отойти, если Птице будет это неприятно. Птица не двигался и, казалось, почти не реагировал на передвижения Разумовского. Птица старался не коситься слишком пристально, потому что чужие слезы отдавались чем-то неприятным внутри, вызывая желание, как в детстве Сережи, защитить его от всего на свете. Вот только сейчас защитить Тряпку от чего-либо, тем более от ухода Волкова, он не был в силах. А ведь когда-то после прихода Олега, когда Сережа перестал воспринимать Птицу, как что-то естественное, правильное, когда отрицал само его существование, прогонял, считал чем-то плохим, небезопасным, чем-то ненужным, Птице вовсе не доставляло удовольствие доводить Разумовского до слез порой правдивыми словами про то, что Олег его бросит, и тому подобным, что могло сильно его задеть. Слезы Тряпки нисколько не доставляли радости. И уж тем более сейчас, когда все те пугающие слова стали пророческими. Птица не двигался, но и Разумовскому мешать не стал. Ему отчасти было интересно — что вообще собирается сделать Тряпка, поэтому он занял выжидательную позицию. Сереже же сейчас очень нужно было материальное подтверждение тому, что даже несмотря на уход Волкова, он не остался один. Да и Птицу, который, пусть и не показывал, но явно был обижен на него, тоже хотелось согреть, пусть своего тепла у Разумовского сейчас было очень мало. Сумев найти в себе силы, Сережа сделал последний шаг и, как когда-то в детстве, обнял Птицу, зарываясь пальцами в перья в поисках столь родного тепла и спокойствия, которое всегда дарили его крылья. Маска равнодушия треснула всего на мгновение, выдавая всю степень удивления Птицы. Он неловко замер, не зная сперва, как реагировать на внезапные объятия, которых раньше было много, и которые почти прекратились последнее время с приходом Волкова. Хотя почему «почти»? Они прекратились. Хватило всего нескольких дней, чтобы Сережа начал сомневаться в собственном рассудке, потому что даже идеальный в его глазах, лучший друг Волков, который защищал от хулиганов и радовался его рисункам, даже он, не видел Птицу. Будто бы такие ограниченные создания могут его увидеть! Сережа был особенным, Птица даже не знал, почему именно, но Разумовский отличался от других людей. Только сейчас Птица не был уверен, насколько было хорошо, что он повстречал подобного среди рода человеческого, потому что привязываться к кому-то было глупо, и как оказалось, достаточно больно. Тем не менее, Птице казалось, что если он сделает вид, что его нисколько не задевает происходящее, то ничего и на самом деле не будет. В конце концов, он относил себя к тем, кто всегда держит слово, и раз уж он пообещал защищать этого неразумного птенца, то будет делать это, даже если тот решил, что «воображаемый друг» ему не нужен. Наверное, это было чистой воды безумие, как и то, что слишком ощутимое чувство спокойствия и уюта захлестнуло, когда Разумовский его обнял. Чем дольше он общался с этим созданием, тем больше разбирался в человеческих эмоциях, сам не заметив, как погрузился в них, и большая часть их спектра, честно говоря, мало радовала. Когтистые руки осторожно легли на чужую спину в районе лопаток, неловко обняв в ответ. Птица не был уверен, что стоит хоть как-то реагировать или делать что-то подобное, но руки решительно некуда было деть, казалось, что он почти отвык от того, что Сережа нарушает личные границы, которые Птице обычно были неважны, но все-таки, все-таки он уже и забыл, каким тактильным всегда был Разумовский. Сережа вздохнул, и неожиданно сам для себя, расслабился. Да, боль в груди никуда не делась, но сейчас, сейчас хотелось забыться. Хотелось не думать о себе, прекратить себя жалеть, так, кажется, когда-то говорил Птица? Что ж, если остался только он, может быть стоит забыть о том, что говорили ему окружающие, что если его никто не видит, то его и не существует. Ведь вот же он — совсем рядом, теплый, с большими, красивыми согревающими кажется не только тело, но и душу, крыльями, такой близкий! Так имеет ли значение то, что его видишь только ты? Сережа уткнулся лицом в покрытую перьями грудь. Он не замечал, как слезы, все еще капающие из глаз, скатываются по черному пуху. Было тепло — и это было самое главное. А еще — очень хотелось извиниться, но он понимал, что словами ничего не сделает, но он очень постарается все исправить. Чтобы было как раньше, в детстве, когда были лишь он и Птица вместе, совсем-совсем рядом.

***

Птица прижал его чуть-чуть ближе, совсем едва ощутимо. Разумовский сейчас нуждался в утешении, и Птица отчетливо понимал, что это была единственная причина, почему его подпустили к себе снова. Впрочем, не сказать, чтобы Птица был слишком недоволен подобной перспективой. Было конечно, обидно. Глухое раздражение где-то внутри пыталось вырваться наружу, но, по крайней мере, можно было почти поверить, что ничего не произошло, и они, как и раньше, были близки. Птица вспомнил, что пару минут назад Разумовский произнес тихое, едва слышное нерешительное извинение, так, словно сомневался, стоит ли это говорить, или может, не был уверен в том, что адресат обрадуется этим словам. Но Птица, нет, он не был рад, но на самом деле, чужие извинения были странными. Они вызывали целую гамму эмоций, которые Птица не особо хотел ощущать. Он в принципе хотел, чтобы он не мог отделять подобные грани своих эмоций, но, к сожалению, опыт общения с Разумовским научил его осознавать их или даже чувствовать. Странно. Все их общение было странным, особенно сейчас. Птица не был уверен, что Разумовский действительно жалеет о том, что когда-то оттолкнул его. Птица прекрасно знал то, что если бы Волков по-прежнему был рядом, Сережа, скорее всего, не стал бы говорить нечто подобное или пытаться снова наладить контакт. Было не очень приятно ощущать себя этаким последним шансом отчаявшегося Разумовского на… дружбу? Дружба, такая глупость! Это было не тем, что… Птица окончательно запутался в том, что он чувствует сейчас. Он укрыл Сережу крыльями, словно заключая в кокон, как делал это, когда тот был совсем мелким. — Прекращай реветь, — произнес Птица с едва ощутимым раздражением. Он не хотел, чтобы это прозвучало настолько грубо, но часть его все-таки хотела показать птенцу, что нельзя просто взять и… Что «и», Птица и сам не мог понять. Окончательно запутавшийся, он решил дальше не раздумывать об этом, по крайней мере, сейчас. Сережа вздрогнул. Он, конечно, не ожидал от Птицы слов утешения, да и привык уже к тому, что тот не любит, когда плачут, но все-таки… Вот только обижаться было бы глупо. Сережа честно попытался сдержать слезы, кивнув, но не отрывая лица от мягких перьев. Подавить всхлипы было сложно, он закусил губу почти до крови, и в конце концов все-таки посмотрел на Птицу, пытаясь понять, насколько сильно тот зол и обижен. Такие знакомые голубые глаза, наполненные слезами… Разумовскому в детстве всегда было легко заплакать, особенно от всяких неприятностей и проблем. Но это нисколько не умаляло реальности его переживаний о многом. Вот как сейчас — об уходе Волкова. И снова — закушенная до крови губа! Птицу раздражала эта привычка калечить себя, ну потому что — серьезно, и так слишком много хулиганов, которые хотят навредить Тряпке, чтобы еще и самому добавлять. Когтистая рука ушла с чужой спины и схватила Сережу за подбородок, заставляя поднять голову. — Прекрати кусать губы, — скомандовал Птица, прежде чем почти тут же отпустить чужое лицо. Вид дрожащего, отчаянно смотрящего на него Разумовского почему-то больно резал что-то внутри. Птица не мог определить — хочет он подавить в себе сочувствие или позволить тому разгореться с достаточной силой, чтобы все-таки утешить Разумовского вопреки собственному раздражению. От прикосновения Сережа замер. Да, он помнил, что Птицу это раздражает, но он не умел по-другому сдерживаться, а сейчас от него хотели именно этого. Разумовский не знал, что может больше разозлить крылатого: если он снова заплачет или опять причинит себе вред. — Прости… я пытаюсь, но… — договаривать Сережа не стал — горло вновь перехватило спазмом. Птица тяжко вздохнул, и все-таки утешающе погладил чужую спину. Он не был уверен, что сказать сейчас, все же он не был особо настроен на то, чтобы говорить Сереже банальное «все будет хорошо», или что Олег вернется. На самом деле он не хотел бы этого, хотя порой такое и случалось с теми, кого забрали из детдома. Более того — он вообще хотел бы, чтобы Волков никогда не появлялся в их жизни, но история не терпит сослагательного наклонения. Птица внимательно посмотрел на все никак не способного успокоиться Разумовского и внезапно почти мягко произнес: — Если тебе легче от того, что ты рыдаешь — рыдай, просто прекрати кусать губы. Сережа, наконец, выпустил губу и невольно облизнул ее, а из глаз неконтролируемым потоком потекли сдерживаемые ранее слезы. Он знал, что в глазах Птицы выглядит жалко, но то, что тот сказал — это было почти заботой? Разумовский чувствовал себя еще хуже из-за этого, потому что он знал, что не заслуживает этого беспокойства, пусть даже и такого, выражающегося в грубой форме, но это же Птица, он всегда таким был. Крылатому всегда было сложно проявлять эмоции и часто под раздражением, гневом или ворчанием, скрывалось волнение, беспокойство и забота. Сережа и хотел бы измениться, стать таким, каким его хотел видеть Птица, но каждый раз у него не получалось — он был слишком эмоционален и слишком легко раним. Птица снова вздохнул, когда его слова приняли чересчур буквально, и почти нежно взлохматил чужие волосы, позволяя спрятать заплаканные глаза где-то в районе своего плеча. По крайней мере, так было легче не только Разумовскому, но и Птице, который не любил видеть птенца, над которым он взял когда-то шефство, заплаканным. Сережу, конечно, удивляло подобное, ведь раньше в похожих ситуациях его чаще пытались отругать за слезы, хотя и утешали нередко. Но, учитывая его собственное поведение в последнее время… Он решил пользоваться, пока ему позволяют, хотя и не знал, с чего подобная доброта, понимая, что это скорее жалость. Он злился на самого себя, но ничего не мог с этим поделать, и еще долго просто почти беззвучно всхлипывал, стараясь хотя бы звуками не раздражать Птицу. Постепенно, пусть и очень медленно, слезы кончались, словно их больше не хватало. Через некоторое время прекратились и всхлипы, дыхание медленно выравнивалось. Организм, которому весь этот стресс явно не прибавлял здоровья, постепенно пытался уйти в сон. Птица честно старался хоть немного, но утешить Разумовского, в кои-то веки позволив тому выплеснуть свои бушующие эмоции вместе со слезами. Когда утомленный своим горем Сережа начал клевать носом, Птица последний раз погладил чужие волосы, столь похожие на его собственные, и спросил почти безэмоциональным равнодушным голосом, тщательно маскируя любой намек на заботу: — Устал? Сережа тихо угукнул. Тон и слова совсем не сочетались, но так у Птицы было очень часто, и Сережа успел привыкнуть к этому, глядя не на эмоции, которые тот демонстрировал, а на смысл фраз. — Да, прости… Еще раз извинился он, явно не за то, что замочил слезами перья. Нет, он все еще пытался хоть как-то извиниться за все, что успел натворить в их отношениях, но пока не нашел в себе смелости, чтобы серьезно поговорить. Да и о какой смелости сейчас могла идти речь? Он сейчас был слишком вымотан, и больше эмоционально. Но позже — они обязательно поговорят, пообещал себе Сережа. Ему нужно было всего лишь успокоиться, забыть об Олеге, вычеркнуть его из своей жизни. Возможно, если он это сделает — может, не будет так больно? — Тебе стоит отдохнуть, — тихо произнес Птица, отстраняя от себя Сережу. Он начал вставать, чтобы освободить тому место на и так небольшой кровати. Почувствовав, что Птица отодвинулся и собирается уйти, Разумовский сам не сразу поняв, что делает, вцепился в него, не давая отодвинуться. — Ну и что это значит? — поинтересовался Птица, в легком замешательстве посмотрев на него. — Не уходи! — тихо, почти умоляюще послышалось от Сережи. Он прятал глаза, слишком хорошо понимая, что по совести, не имеет права о таком просить, но сейчас очень хотелось оставить это тепло рядом с собой. Птица усмехнулся, почти оскалился — хотелось насмешливо что-нибудь ответить или даже нагрубить, но вместо этого он чуть кивнул. — Ложись спать, — произнес он, а затем с заминкой добавил: — Я отгоню кошмары, как раньше. Сережа, понимая, что тот либо действительно не понял смысла его слов, либо не хотел просто и сделал вид, что не понял, все же повторил, пытаясь силой, хотя, какая у него сила против этого странного существа, уложить его рядом: — Останься так, пожалуйста… — Сережа все же посмотрел Птице в глаза. Безрезультатная попытка затащить к себе почти позабавила и осела каким-то приятным теплом где-то в груди Птицы. Если не задумываться о том, зачем именно Разумовскому его близкое присутствие сейчас, то можно почти ощутить смутную радость. — Ладно, — нехотя согласился Птица, отчасти задумываясь, будет ли снова настолько больно, когда Сережа снова придет в себя и вновь начнет отталкивать и бояться? Как-то не очень выходит у них дружба. Наверное, это было заранее глупым экспериментом, бессмысленным и в итоге приведшим к тому, что Птица уже и сам почти расклеился, став более уязвимым и слабым, даже если не хотел этого признавать. Он откинулся на подушку и утянул все еще сидящего Разумовского за собой, располагая чужую голову у себя на плече, чтобы было удобно укрыть того крылом. Птица не отказывался от своих слов и обещания забрать чужие кошмары, а то, что кошмары впечатлительному Разумовскому после такой истерики обеспечены, он не сомневался. — Спи. Сережа, немного успокоенный тем, что по крайней мере пока его не отталкивают настолько сильно, как могли бы, немного поерзал, устраиваясь, и закрыл глаза. Хотелось, чтобы все это было кошмарным сном, но он понимал, что так не бывает. Но сейчас, здесь было так уютно… Он давно не испытывал подобного, хотя и сам этого не понимал. Сейчас, вновь вернувшись в эти теплые объятия, он осознавал, чего лишил себя, с того момента, как начал отталкивать Птицу. Сейчас он жалел об этом, ведь что его заставляло это делать? Явно не Олег. Думать о Волкове Сережа не хотел, поэтому его мысли вновь вернулись к Птице. Он обещал отогнать кошмары. Ни один из них не знал, как он это делает, но получалось у него хорошо. Значит, можно спать спокойно. Что ж — спасибо ему за это. Пусть Сережа не знал, почему, после того, как он его так обидел, Птица сейчас так добр к нему. Еще раз оставив в памяти заметку — все же поговорить с ним и попробовать решить все их прежние недопонимания и обиды, он медленно уплывал в сон, крепко сжимая в руке край чужого крыла. Когда Разумовский окончательно заснул, Птица, бережно прижимавший его к себе, задумался над тем, чтобы вновь вернуться в тот план бытия, в котором он обычно пребывал, лишь по прежнему укрывая Сережу крылом, но он обещал… Разумовский просил… Поэтому он все же остался на месте, хотя после столь долгого времени, когда Сережа перестал проявлять свою тактильность по отношению к нему, Птица отвык от этого и сейчас было немного как-то даже странно. По-хорошему странно, почти уютно, с привкусом какого-то необычного спокойствия, расслабленности, но все равно немного странно. Или не немного. Птица еще раз погладил чужие волосы, как делал это некоторое время назад и остался, чтобы охранять сон своего человека.

***

Как бы это страшно не звучало — жизнь не кончилась с уходом Волкова. Она даже почти не изменилась. Вот только стоило Разумовскому выйти из своей комнаты, как со всех сторон тут же доносились голоса тех, кто обычно боялся подходить к нему в присутствии Олега. Обидные слова сейчас мало задевали Разумовского, но служили напоминанием о том, что Волкова больше нет, чтобы его защитить, что Олег его бросил. — Что, набрался смелости выползти из своей коморки для чокнутых без своего Волкова? Ах, да, — противно рассмеялся один из мальчишек. — Он ведь тебя бросил! Думаешь, найдётся хоть один дурак, кто будет с тобой рядом? Серёжа честно старался не обращать внимания на их слова, но глаза подозрительно заблестели. — Уже рыдаешь? Так ты, оказывается, не только псих, но и плакса, — хохотнул другой. — Совсем как девчонка. Неудивительно, что Волков так обрадовался возможности свалить отсюда. Детский дом, так ещё и друг скучный и почти девчонка! — Я не плакса! — Разумовский и сам слышал, как жалко это звучит, но он пообещал себе, что постарается стать таким, каким его хочет видеть Птица. А это значит, что нужно научиться быть сильным. — Да неужели? — подключился еще один мальчишка. Троица самых активных задир, не упускавший случая поглумиться над ним, как-то почти мгновенно оказалась еще немного ближе, застыв непроходимой стеной. — Плакса, ещё какой! Плакса, слабак и псих! Даже Волков это понял, сбежав! Наверняка, он даже не попрощался с тобой толком? Обидно, наверное. Ты ведь думал, что он такой же чокнутый как ты! Серёжа, не выдержав очередных нападок, бьющих в больное место, неожиданно для самого себя, сжал кулаки, и стоило мальчишкам опять упомянуть Олега, бросился в драку, прекрасно понимая, что не справится, но не имея другой возможности выплеснуть боль, отчаяние и гнев. В глазах кипели злые слезы, мешая видеть, но это уже не имело значения. Удар в грудную клетку выбил воздух из легких Сережи, но, по крайней мере, челюсть одного из этих придурков будет болеть какое-то время. Он бы и против одного не справился, куда там против троих. Это было заранее провальной идеей, но дальше молча сносить издевательства было нельзя. Ещё один удар болью отозвался в теле, заставив то ли вскрикнуть, то ли вовсе заскулить, а потом… что случилось потом Сережа уже не запомнил. Не сказать, что Птица не был в курсе, что стоит Разумовскому выйти из своей комнаты, которая насквозь пропахла чёртовым Волковым, как на него начинаются нападки. Но тот не мог вечность просидеть в заточении. Воспитатели и так начинали нездорово беспокоиться, как бы не закончилось сперва психологом, а потом и психиатром. Учитывая репутацию Разумовского и то, что многие были в курсе, что он когда-то общался с «несуществующим» Птицей… Попасть во внимание мозгоправов было опасно. Впрочем, Птица не успел заставить Сережу выйти. Тряпка сам решил это сделать через пару дней. Вовремя. Даже самой жалостливой воспитательнице уже надоело таскать тому еду к двери в комнату, которую тот едва ел, если успевал забрать раньше, чем хулиганы её растаскали. Ну правда, принцесса в заточении. Только злодеем в кои-то веки в глазах Разумовского выступал не Птица. И когда началась ставшая уже чем-то неотъемлемым в жизни травля, Тряпка удивил еще раз. Не попытался сбежать. Не отмолчался, как обычно. Сам полез в драку. И зачем только? Сначала Птица как мог отводил некоторые удары, вынуждая хулиганов промазывать «по чистой случайности», но когда те разозлились уже всерьез, а ударов оказалось слишком много, чтобы помогать незаметно, и некоторые из них всё-таки прилетели по Тряпке, Птица сделал то, что не делал с тех пор, как они сожгли тех мальчишек, что обижали собаку. Что претило жалостливому Разумовскому. Именно с того момента в Серёже появилось больше страха перед Птицей, и тот пообещал себе, что постарается так больше не делать. Без острой необходимости. А через некоторое время появился Волков и нужда вмешиваться в жизнь Сережи отпала. Но сейчас… сейчас появилась необходимость. Почти острая. Если, конечно, Птица не собирался позволить Тряпке оказаться в больнице со сломанными рёбрами, если не хуже. А он — нет. Не собирался. Вытеснить фонящего бушующими эмоциями Разумовского на второй план в его же теле оказалось даже легче, чем Птица ожидал. Сережа уже выплеснул весь небольшой запас сил, что у него был, и не был способен сопротивляться, едва ли ощутив переход. У Птицы же ушло лишь несколько мгновений, ценой которых стал полученный удар в бок, чтобы полностью ощутить чужое тело. А потом вскрикивали, если не завывали от боли уже его противники.

***

Серёжа пришел в себя уже в своей комнате, чувствуя, как чьи-то руки заклеивают пластырем одну из ссадин на щеке. «Олег?» — была первая мысль, но она быстро пропала, сметенная вернувшимися воспоминаниями о том, что было недавно. Голубые глаза распахнулись, встретившись с обеспокоенно-раздраженными желтыми. — Что случилось? — стараясь не двигаться, тихо спросил Сережа. Птица оскалился. — А что, уже не помнишь, как подраться решил? — за злым и раздражённым тоном скрывалось беспокойство, а не получил ли Разумовский по голове, но вроде как Птица заметил, если бы это произошло. — Помню, — отозвался Сережа, неуверенно посмотрев на него, не совсем понимая, почему же Птица злится. — Ты получил несколько ударов, — чуть более спокойно произнес тот. — А что было дальше? — осторожно поинтересовался Разумовский. Птица дернул крылом, не спеша с ответом. Он не хотел говорить. Разумовский снова поведет себя так же, как и раньше. Вместо слов благодарности выплеснется злость, обида и страх. Но говорить ему и не пришлось. Сережа примерно представлял причины, почему оказался в своей комнате и почти не побитый. — Они хоть живы? — вопрос не был полностью серьезным. Отчего-то Разумовскому казалось, что Птица не станет применять самых жестоких мер. Птица посмотрел на Сережу почти равнодушно. — А если нет? — Тогда нас отправят в тюрьму. Или куда там отправляют детей, — тон, которым Сергей это произнес, тоже был почти равнодушным. После вспышки эмоций, он словно перегорел, на сознание волнами наказывала апатия. Птица посмотрел на Разумовского. Он ждал куда более острых эмоций. Не удивился бы, начнись даже истерика. — Живы. В сознании. И даже убежали на своих двоих. — Спасибо, — Разумовский действительно был благодарен за помощь в этой глупой драке. Прохладная когтистая рука легла на чужой лоб. — Заболел ты, что ли?