Ты никогда не останешься один

Сереже исполнилось семнадцать, и он получил полное право именоваться «юноша бледный со взором горящим». Он только недавно сдал экзамены на высший балл, закончив школу на золотую медаль, и теперь поступил на программиста. Он попал под программу поддержки одаренной и перспективной молодежи, поэтому у него и стипендия была повыше, и никто не попытался даже с выдачей квартиры сироту обмануть, а потому его усилия окупились. Вот только Птица до сих пор помнил, как Сергей едва с ног не валился и есть отказывался, потому что: «отстань, Птица, и так времени мало!» Сон вообще добывался с боем. Пока Птица крыльями к кровати не прижмет, утянув подальше от книжек, чтобы выкроить хоть немного сна, Сергей в сторону постели даже не рыпался. И только слабость Разумовского к крыльям Птицы, которая никуда не делась за то время, когда он постепенно приучал крылатого к своим прикосновениям, и опасение навредить этому пернатому чуду, мешало Сереже вырваться, чтобы вернуться к книгам. Птица был безгранично рад, что они наконец-то вырвались из детдома. Надоедливых детишек с их установкой, что Разумовский — псих больше рядом не будет, и вряд ли кто-то теперь решит его задирать просто так. После экзаменов Сережа проспал почти двое суток, прерываясь только на то время, когда его будил Птица, чтобы покормить. С едой в их маленькой семье оказалось все очень интересно. Еще в первые дни самостоятельной жизни, когда они решили, а точнее Птица заявил, что питаться полуфабрикатами Сереже вредно, выяснилось, что с готовкой у них проблемы. Когда за дело приготовления пищи по рецепту взялся Разумовский, то им чуть не пришлось тушить кухню — если бы не сила Птицы в управлении огнем, полотенце они сожгли бы точно. Да и получившимся в результате трудов блюдом можно было кого-то отравить. — Нет, Птенчик, тебя на кухню пускать точно нельзя, — вынес вердикт Птица, погладив расстроенного Разумовского по волосам. Сам Птица готовить тоже не умел, но когда он попробовал воспроизвести пару рецептов из той же книги, которую они купили, то получилось довольно сносно. Сережа так вообще смотрел восхищенными глазами и уплетал результат с довольной улыбкой. — У тебя очень вкусно получилось! Птица скептично фыркал и давил довольную улыбку. И за готовку Сережу больше не пускал — опасно. Сам готовил. Как мог, но очень старался. А Разумовский с аппетитом ел все, что тот готовил, больше не упираясь, когда обед отвлекал его от учебы.

***

Когда горячка экзаменов, наконец, прошла, наступили каникулы. До учебы оставался почти месяц, а учить ничего не надо было — это было даже странным. Зато теперь у Сережи было время понаблюдать за Птицей, пытаясь окончательно определить — кажется ли ему, что тот реагирует на его прикосновения в том самом плане. Все осложнялось тем, что опыта у Сережи не было, а Птица не был человеком и казалось, сам не понимал причин своих реакций. Разумовский очень боялся ошибиться, в голове вертелось множество сомнений: вдруг показалось, вдруг он просто принял желаемое за действительное, вдруг Птица вовсе и не… Вот только каждый раз, когда он касался мягких перьев, ласково перебирая их, он видел, как бессознательно выгибается Птица, как по его телу бегут волны дрожи. Птица ничего не говорил, делая вид, что не замечает, но Сережа все больше уверялся, что это слишком похоже на то, как реагировал он сам на касание к шее и волосам. Нужно было что-то делать, как-то подвести крылатого к мысли, но Сережа все не решался завести разговор, слишком боясь разрушить то, что у них было. Но это не мешало все чаще трогать перья, заставляя Птицу вздрагивать и издавать сдавленное мурчание. И вроде как все должно было только налаживаться и становиться лучше, вот только Разумовский нежданно-негаданно встретил Волкова. Птица едва сдержал желание подпалить улыбающегося здоровенного бугая, который настолько был рад встретить давнего знакомца, что даже потянул свои наглые конечности обнять Сережу. Разумовский был слишком ошеломлен этой встречей, совсем не ожидая столкнуться с напоминанием о прошлом, да он даже узнал Волкова не сразу. — Олежа? — когда в голове наконец сложился образ мальчишки из прошлого и этого сильного мужчины, все же смог произнести Сережа, уже прижатый к нему. — Серый! Я так рад тебя видеть! Птица зашипел на Волкова. Вии-и-деть он рад. Зараза, что толку делать вид, что ничего не произошло? Словно Сережа не был разбит и почти убит его скоропостижным уходом со смазанными словами прощания. — А? Ага, — все еще растерянно отозвался Разумовский, и попытался улыбнуться. — Ты вырос, — только и смог ответить Сережа, а сам бросил какой-то отчаянный взгляд на Птицу. — Конечно. Ты ведь тоже, — хмыкнул Олег. — Ты сильно спешишь? Птица смотрел на них пристально, едва сдерживая яростное рычание. Интересно, что скажет Птенец? Догадается соврать или решит все-таки вернуть дружбу? Отказывать было неудобно, Сережа понимал это, но видеть это напоминание о прошлом, растравляющее уже давно зажитую рану, не хотелось. — Извини, Олежа, у меня семинар, мне бежать нужно, — озабоченно посмотрев на часы, пробормотал Сережа. — Может, тогда хоть номерами обменяемся? — Волков ярко улыбнулся. — Поговорим, когда тебе удобно будет, встретимся, погуляем. — Да, конечно, — уже более уверенно улыбнулся Сережа, который был рад такому быстрому решению — ведь его никто не заставит звонить или отвечать на звонки Олега, это же не личная встреча, а сейчас можно будет уйти. Быстро продиктовав свой номер и забив в память телефона номер Олега, Разумовский поспешил уйти, сославшись на семинар. Он почти бежал до их квартиры, где и остановился, едва закрыв дверь, облокотившись о стену и пытаясь привести эмоции в порядок. — Вот и нашелся твой Волче, — прошипел Птица почти зло. У Волкова теперь даже номер Сережи. — Счастлив? Разумовский поднял на него покрасневшие глаза, в которых плескались застарелая боль и непонимание. — А должен? — хрипло выдавил он, не понимая, за что Птица так с ним. Гнев Птицы сдулся. Он подошел поближе и рукой коснулся чужого лба, смахивая рыжие пряди в сторону, а после соприкоснулся своим лбом с его. — Прости. Волков меня бесит. Ты как? — Не хочу вспоминать, и думать о нем не хочу, — устало вздохнул Сережа и сам обнял Птицу. Птица вздохнул. Он чувствовал облегчение от того, что Разумовский не рвется общаться, но часть его все еще беспокоилась, что Волков снова все испортит. — И не думай, — Птица погладил чужие волосы. Обнял бы крыльями, те даже сами хотели этого и оттого дрожали едва заметно, да только стенка. Хотя сквозь нее и пройти смогут в таком состоянии, но Птенчик-то их прижмет спиной. Сережа, словно поняв его желание, хотя, почему словно — он давно научился читать все по крыльям, шагнул к нему, тихо попросив: — Обними меня. Птица положил руку на шею Серёжи и чуть погладил, зарываясь в волосы, не разрывая поцелуя. Тихий стон Разумовского потонул в поцелуе, но дрожь, прошедшую по телу, заметить было несложно. Птица, заметивший это, хищно усмехнулся и сложил два и два. Секундой после разорвал поцелуй и приник к чужой шее, целуя и покусывая, оставляя свои метки. Серёжа выгнулся, теперь стоны были вполне отчётливо слышны, но он «отомстил» в полной мере, буквально вцепившись в крылья, перебирая перья, пропуская их между пальцами и поглаживая кожу. Крылья подались вперёд вслед за прикосновениями, а сам их обладатель как-то уязвимо простонал. Птица лизнул от ключицы, по шее, заканчивая ушной раковиной. — С огнём играешь, — промурлыкал он. — Всегда любил огонь, — хрипловато отозвался Сережа, и сам прикусил губу от ощущений. Птицу внезапно охватила безумная нежность, и он ласково и очень мягко поцеловал Серёжу. — Сердце колотится почти по-человечески быстро. В груди тепло, когда смотрю на тебя. Хочется защищать и заботиться. Быть рядом. Не хочу, чтобы тебя кто-то снова отобрал. У Разумовского от таких слов заболело в груди: — Не отберёт, — он погладил лицо Птицы. — И да, мне кажется это и есть любовь. Я не могу даже думать о том, чтобы потерять тебя, и никому не позволю нас разлучить. Птица наклонился и лизнул уголок его рта. — Я — твой, а ты — мой. Ничто это не изменит. — Да, — улыбнулся Разумовский и углубил поцелуй, переплетая языки и стараясь вспомнить все, что читал и смотрел по этой теме. Птица осторожно царапнул чужую шею когтями, а затем произнёс: — Я хочу, чтобы ты лёг, и я исследовал твоё тело. Раздался стон и потемневшие от возбуждения голубые глаза взглянули на него. Сережа покраснел, кажется не только лицом, но кивнул, с сожалением немного отстраняясь с намерением стянуть футболку. Его руки перехватили. Не желая терять ни момента из происходящего, Птица помог ему с этим, проводя рукой по чужому животу. — Тебе стоит лечь, — вопреки словам, Птица сам подхватил его на руки, чтобы, преодолев небольшое расстояние, положить Серёжу на постель. Стянул с него домашние штаны, оглаживая ноги. Тот все ещё смущался, но его тело реагировало на действия Птицы вполне однозначно, что сейчас было видно лучше всего. Птица гладящими движениями прошёлся по стопам, чуть пощекотав их, оставил поцелуй на голени, лизнул выше, мокрыми узорами исследуя бедро, пытаясь понять, нравится ли это Разумовскому или нет. Дернувшись от щекотки, Сережа сразу же забыл о ней, когда губы Птицы поднялись выше и коснулись бедра. С губ сорвался почти удивленный стон. Птица поднял на него хитрющие желтые глаза и поцелуями прошёлся по внутренней стороне бедра, старательно игнорируя видный и под тканью трусов его вставший член. Разумовский охнул, после чего протяжно, просяще застонал и рефлекторно дернулся. Птица погладил его коленку и коротко коснулся поцелуем сквозь ткань возбуждённого органа, но тут же поднялся выше, огладив бока. Серёжа двинул бедрами, стараясь продлить прикосновение и обиженно захныкал, когда его член вновь оставили без внимания. Птица лизнул широкую полоску от линии белья до груди, продолжая гладить и чуть сжимать его бока. Через несколько мгновений его язык нашёл сосок Разумовского, а вторым соском занялась одна из рук. Тело Серёжи выгнулось а из горла вырвался всхлип — он и не знал, что на его теле столько чувствительных мест. Птица, воодушевлённый его реакцией, с большими усилиями принялся за это дело. Разумовский стонал и метался под его прикосновениями, не в силах хоть немного сдерживаться, и уже очень скоро начал просить, тоже вслух, пусть и куда тише стонов: — Пожалуйста… — Ммм? — не отвлекаясь от своего занятия уточнил Птица. Серёжа сам не знал, чего просит, лишь смотрел глазами полными жажды. Птица последний раз лизнул сосок и отстранился, обдав тот воздухом, а потом полез целоваться — такой Серёжа, разнеженный, отчаянный, взывал к чему-то внутри. Разумовский отвечал на поцелуй, вжимая Птицу в себя, стараясь показать все, что не мог высказать вслух. Птица понял и, не разрывая поцелуй, пролез рукой под резинку трусов Серёжи и на пробу погладил. Разумовский вскрикнул, случайно прикусив губу Птице и выгнулся, стараясь усилить ощущения. Птица простонал в поцелуй и задвигал по члену Разумовского жестче и быстрее. Руки Серёжи сжались на его плечах, вцепляясь короткими ногтями в плечи. По телу Птицы прошла дрожь. Он оторвался от губ, коротко простонал и вновь начал выцеловывать шею Разумовского. — Ты как маленький огонёк, Птенчик. Такой же красивый. Разумовский на эти слова смутился, кажется ещё больше, но улыбнулся. — Ты просто чудо, мое чудо, — отозвался он. Птица лизнул его щёку. Слова рвались откуда-то изнутри, крылья в волнении подрагивали. — Кажется, я всё-таки люблю тебя. — Люблю тебя, мой Птичка, — Сережа провел руками по крыльям, зарываясь в мягкий пух в основании, мягко поглаживая. Птица вздрогнул, подаваясь вперёд и, дрожа всем телом, жарко поцеловал Разумовского, возобновляя движение руки на его возбуждённом органе. Он был неожиданно тронут словами Птенца, и оттого предпочёл перевести смущение в другое русло. Разумовский в ответ сильнее сжал перья в руках, совершая движения навстречу. Птица издал задушенный то ли стон, то ли вскрик. Он на миг отстранился, и, задумавшись, спустился ниже, приспуская для удобства трусы. Через мгновенье и вовсе стянул их с Разумовского. Край крыла оказался в опасной близости от лица Серёжи, который подчиняясь мимолётной мысли, поймал губами самый край и слегка прикусил от избытка чувств чуть сильнее, чем хотел сначала. Птица только пристроился снизу, чтобы вобрать его член в рот, как его молнией прошибло, заставив простонать в самый кончик, едва обхваченный губами. Серёжа в последний момент смог спрятать зубы, но даже так его вскрик потонул в чёрных перьях. Вал не испытанных ранее ощущений накрывал с головой, и Серёже отчаянно хотелось ответить равноценно, поэтому он, начал массировать крылья, иногда слегка царапая кожу между ними на спине Птицы. То ли на счастье, то ли на беду Серёжи, но у Птицы абсолютно не было рвотного рефлекса или каких-то рамок, поэтому он полностью поглотил его член, всасывая и облизывая языком. Действия Серёжи с крыльями заставляли его почти безостановочно то стонать, то рычать, что тоже отдавалось вибрацией в члене Разумовского. Долго он продержаться не смог бы, да и все нарастающее напряжение заставляло забыть обо всем, поэтому он все же достаточно чувствительно укусил все ещё зажатое губами крыло в тот момент, когда наконец кончил. То неожиданно забилось. Птица проглотил всё, вскрикнул, выгнулся и белая вспышка на мгновенье ослепила его — первый оргазм был очень ошеломляющим. Серёжа в первую очередь обеспокоенно проверил — не повредил ли он крыло, он не хотел причинять Птице боль. — Птичка? Птица промурчал что-то невнятное, и уткнулся в чужой живот. Его всё ещё сотрясала дрожь. Успокоенный тем, что тот вроде не кажется пострадавшим, Сережа успокаивающе погладил крыло, словно извиняясь за несдержанность. — Совсем свести с ума меня хочешь? — прошипел Птица, сверкнув жёлтыми глазами. — Ой, прости, — Сережа испуганно отдернул руку. — Верни, — проворчал Птица, борясь с разочарованием. Начиная понимать, что имеет в виду его крылатый хранитель, Разумовский вновь коснулся черного оперения, поглаживая. — И что ты со мной делаешь, Птенчик? — с мягкой насмешкой спросил он. Сейчас прикосновения к крыльям не вызывали такого же жара, но всё равно были до ужаса приятными, заставляя чуть ли не мурлыкать. Хотя дрожь всё равно периодически пробегала. — Люблю, — ответил Сережа, расслабленно и абсолютно счастливо улыбаясь. — Настолько, что решил меня съесть? — фыркнул Птица. — Кто-то слишком любит кусаться, даже больше, чем я. — А мне показалось, что тебе понравилось. Или я все же переборщил? — если первая фраза была почти уверенной, то второй вопрос — обеспокоенным. — Понравилось-понравилось, — хрипло отозвался Птица, подтягиваясь повыше и заключая Разумовского в крылатые объятия. — Мне вообще всё связанное с тобой нравится. Серёжа расслабился и обнял его в ответ: — Ты самый лучший, мой… Птица улыбается и уже со всей уверенностью может сказать: — Я люблю тебя. Разумовский спрятал лицо у него на плече, скрыв подозрительно заблестевшие глаза. — Люблю… Птица царапнул чужую шею, вызывая стон и возмущённое сопение Серёжи. — Специально момент портишь? — проворчал он. — У тебя скоро зубы от сахара заболят. Не злись, Птенчик, у нас ещё много времени впереди, чтобы сказать это ещё миллионы раз. Серёжа, прекрасно знакомый с тем, как Птице «нравятся» проявления чувств и в особенности их произнесение вслух, рассмеялся. — Хорошо, как скажешь. Птица фыркнул и облизал чужую щёку. — Вот и молодец, Птенчик.