Учитель из Чикаго

Под ботинками хрустит грязь. Не противно хлюпает, не отдаёт звоном стекла и окурков. А лишь хрустит, напоминая о ночных заморозках. Рука лезет в карман. На разбитом дисплее потрёпанного жизнью андройда ровно пять утра. Начинается короткая утренняя смена, выручки с которой точно хватит на банку дешевого пива и сэндвич с лососем. «Растущему» организму Аккермана большего и не надо. Это хотя бы не голод, с которым тот сдружился с детства. Он помнит всё, будто бы это было вчера. Колющие боли в животе, металлический привкус во рту. И невероятное амбре из запахов: алкоголь и сигареты. Все вокруг пахло одинаково тошнотворно. Только блевать уже было нечем. Разве что водопроводной водой, которой мальчишка забивал желудок, пытаясь обмануть последний. Только самого себя не обманешь. Низкорослая фигура выкидывает в урну окурок и скрывается в скромной забегаловке, раздражая утреннюю тишину звоном колокольчика. *** Это был мрачный район. Он полон алкоголиков и наркоманов, их полуживых отпрысков и бомжей. Были здесь и относительно нормальные люди, но насколько помнил Леви, они здесь долго не задерживались. Дешёвое и просторное жилье меркло на фоне местного контингента. Впрочем, для мигрантов места лучше не найти. В паре кварталов отсюда располагалось крупное русское гетто. Примерно где-то там, судя по пьяным россказням дедушки, и живет мудак, спустивший в матушку определённое количество субстанции, что так жаждет жизни. Наверное, Аккерману было бы легче, если бы он не знал, что сделано это было за скромную плату. На часах ровно семь тридцать пять. Леви успеет на занятия вовремя. *** Аккерман в глазах многих был примерным учеником. Имел высокие баллы, вовремя делал многие задания и казалось, что кропочет над учебой целыми днями. Но на самом деле ему многое давалось очень просто. Но у каждого есть какой-то изъян. И главной проблемой Леви стала математика, которая словно злая кошка, пыталась сбежать из жилистых ладоней. Он пытался. Но недолго. Не было какой-то особенной причины мучить себя: каждый тут уже смирился с трущобной судьбой. Выбираются единицы. Но вскоре все равно возвращаются обратно. Измученные, подавленные морально. Они не могут смириться с тем, что жизнь может быть другой. А Леви даже не будет пытаться. *** На последнем уроке биологии одноклассницы никак не могли замолчать. Из-за их жужжания под ухом приходилось несколько раз перечитывать одну и ту же строчку, а то и всю страницу, пытаясь провести через себя прочитанное. Брюнет кладет карандаш в ложбинку между страницами, подпирает подбородок локтем и чуть разворачивается в сторону говорящих. Голубой глаз хищно блеснул в дневном свете, а затем краешком уперся в светлую макушку одной из девушек. Кажется, её звали Петра. — Да. — прозвучал женский голос. — Он приехал, кажется, из Чикаго. Будет вести у старших классов историю. Может и у нас тоже, раз господин Шадис думал увольняться. — Уголки губ Леви неожиданно дернулись, а затем растянулись в ухмылке. Неужели ещё один глупец залез в подобное болото? Интересно, сколько он тут продержится? Месяц, два? Полгода? Или пустит тут корни? Неожиданно Аккерман поймал медовый взгляд. Он несильно прикусил собственную губу, и осознав, что нагло подслушивал, поспешил развернуться. Женский лепет стих. Однако, он ещё очень долго ощущал на своём затылке чужие глаза. *** После достаточно мучительного дня раздражающий звонок казался райской мелодией. Брюнет закрывает папку с работой, кладет карандаш в пенал и медленно тащиться к столу учителя, уклоняясь по дороге от одноклассников, что расплывались в желании поскорее добраться до дома. Около преподавателя, достаточно крепкой для женщины госпожи Зоэ, стояла Петра. Они обсуждали что-то достаточно тихо, а девушка изредка делала заметки. Брюнет остановился чуть поодаль, выжидая своей очереди. Голубой взгляд очертил класс. Обшарпанные стены. Трещины над окнами и старый линолеум, переживший не только неудобные стулья, но и истязания окурками. В углу, будто бы для попытки сгладить общее уродство, симпатичный фикус в пластмассовом горшке. Молодой человек присел на край парты и устремил взгляд далеко за пределы здания, разглядывая солнечный диск в небе. — Аккерман! — настойчиво прозвучало над ухом и голову обожгла чужая теплая рука. Школьник резко переводит взгляд, наблюдая перед собой чужую практически плоскую грудь. — Леви, в последнее время ты слишком часто витаешь в облаках. — рука пропала. — Скоро придется кричать в мегафон! — Помещение озаряет смех. Паренёк сползает с края парты и снова встречается с чужими медовыми глазами, а после и с застенчивой улыбкой. Петра вся сжалась под его взглядом. — Простите. — извиняется тот и поправляет темные пряди. — Что Вы хотели, мисс Зоэ? — Аккерман краем глаза смотрит на старые наручные часы, понимая, что такими темпами может не уложиться в положенное время. Слегка раздражённо вздыхает, откладывая папку на парту. — В общем. — начала та, поправляя средним пальцем очки. — к нам в школу переводят учителя из Чикаго. У него, как и у меня, есть лицензия на исследовательские работы со школьниками. — губами женщины овладела яростная улыбка, отчего Леви становилось глубоко не по себе. — Именно поэтому первым объектом исследования станет палеонтология! Отличнейшая смесь биологии и какой-то там истории! — Петра тихо рассмеялась. *** Аккерман шёл молча, смотря уставшими голубыми глазами четко вперёд. В его голове раз за разом прокручивались планы на остаток дня, отчего тело начинало ломить от усталости. Всегда приходилось выпрыгивать из кожи вон, дабы успеть везде. Скоро зима, а значит Микасе понадобится новая одежда. А если заглядывать ближе, то оказывается, что не оплачен ежемесячный налог. Но такие мысли совершенно не посещают блондинку сбоку, что кажется, светится изнутри. В животе Петры резвятся бабочки. Щекочут своими крылышками изнутри, дразнят внизу живота. А всё потому, что предмет её обожания так близок, что в любой момент его можно коснуться. И из-за этого было страшно. Это как в невидимой клетке, где прутья — собственные тараканы в голове. — Так ты… Сможешь зайти ко мне вечером? — карий взгляд Ралл касается чужого плеча. — Нам нужно накидать хотя бы примерный план, я думаю, ты знаешь… — Аккерман выскочил из своих мыслей, но не отвёл глаз от дороги. Сбоку от них мелькали однотипные панельные домики, что отличались только цветом и степенью замусоренности двора. — Я точно не уверен. — соврал тот, дабы не расстраивать девушку очевидным ответом. — Я напишу тебе. — Блондинка смиренно кивает, а после мрачный попутчик резко сворачивает в иную сторону, махнув рукой на прощание. Она застывает и несколько секунд смотрит ему в спину, обнимая себя руками. Кажется, что любой свет в её мире отключается, как только Леви пропадает из виду. *** Дом семейства Аккерманов был такой же, как и все в округе. Двухэтажный, с маленькими вытянутыми комнатками, крошечной гостиной и двумя уборными. Был даже задний двор с надувным бассейном, но сейчас там лишь мусорные мешки. Дядя ленится вынести мусор, но зато с огромным удовольствием прогуливается до барыги в двадцати минутах отсюда. И это достаточно бодрым шагом. Проходит своеобразную сетчатую калитку, рывком открывает дверь и утопает в тошнотворном запахе сигарет. На мгновение встречается с собой в зеркале, видя, как глубокая трещина поделила его лицо ровно пополам. Пора бы подстричься. Отросшая челка начинает лезть в глаза. Лёгкая ветровка оказывается на шатком крючке и Леви проходит в гостиную, отмечая, что дома подозрительно тихо. Обычно слышен храп Кенни или разговоры мамы с самой собой. Может быть, тупой галдеж из телевизора. Но сегодня мертвое молчание. И от этого становится не по себе даже сильнее, чем от монологов мисс Зоэ. Опасливо оглядывается, проходя в кухню. И находит лишь корявую записку, очевидно, адресованную ему: «Леви, я с Эреном и Армином, я сделала уроки и съела обед. Буду в семь дома.» Микаса. Эрен и Армин. Иногда Аккермана пугало то, что же эти «приличные дети» нашли в трущобной девчонке. Родители Эрена — врач и домохозяйка, а Армина — ещё более крутые — учёные. Микаса может похвастаться только тем, что в отличии от соседских детишек, у неё есть матушка, которая вроде как не пытается задушить её во сне. Впрочем, что уж говорить об этом, если приличные люди живут в таком говне, ещё и умудряясь рожать детей? *** Наверное Петра была невероятно везучей девчонкой. В плотном графике Леви, состоящем из учёбы, заботе о мелкой и работы в забегаловке — нашлось несколько минут для неё. Точнее, для их общего проекта, в который втянули насильно. Аккерман наспех смывает с худого тела грязь, используя обмылок. И вытирается пожелтевшим от времени полотенцем, расслабляясь от свежести кожи. В гигиене школьник старался оставаться строгим: душ два раза в день, чистка зубов и чистые тряпки. Это приносило некое моральное удовлетворение. Да и кому может нравится быть вонючим? Разве что какому-то Конни из класса Микасы, что лепет козявки себе за уши. Грудь обнимает колючий, но очень тёплый свитер темного оттенка. На ногах подкрученные снизу джинсы (когда-то их отдал дядя, но в силу его роста для Леви они были слишком длинными) и грубые ботинки на шнуровке. Нужно побыстрее расквитаться с этим бесполезным занятием и вернуться домой. Микасе наверняка понадобится кружка горячего молока и слушатель. Как ни странно, старший никогда ей в этом не отказывал. *** Дом Ралл не был таким, как все. Стоял чуть в отдалении от других, имел более просторные комнаты, да и смотрелся более живо, учитывая что этот район — обитель граждан низшего сорта. Её мама адвокат, а папа — риэлтор. Казалось бы, можно было найти местечко и получше, однако папочке намного удобнее крутить мигрантами из Мексики, которые не знаю английского языка и глупо полагаются на первого встречного. Иными словами, господин Ралл работал на человеческой глупости, а мисс Ралл — косила сроки убийцам и барыгам. Их дочь, действительно способную девчонку, ждало неплохое будущее. Какой-либо колледж в Чикаго, а может даже университет. Леви даже мечтать о таком не мог. Он выкурил сигарету, прижавшись спиной к фонарю на противоположной улице, поглядел в чужие окна и наконец решился идти, пускай и не питал к этому особенного желания. Впрочем, им и так придется работать вместе продолжительный срок, так что, нужно поскорее начать и быстрее закончить. Дома ещё найдутся неотложные дела. Брюнет кидает сигарету на асфальт, топчет ногой и убирая руки в карманы брюк, медленно движется к крыльцу. Ловко взбирается по ступеням и в нерешительности замирает. Но все же нажимает на дверной звонок. С той стороны послышалось нелепое копошение, после чего дверь открылась и появилась уже знакомая мордашка. *** В её доме пахло, хотя скорее, откровенно несло какими-то азиатскими благовониями. Интерьер был не из дешёвых, однако, совсем безвкусным. Казалось, что брали все самое дорогое и вычурное, чем и породили такую необычно тошнотворную игру красок. Однако, комната самой Петры была сдержанной. Зелёные обои, девчачья кровать с обилием мягких игрушек, туалетный столик, шкафчик с разными женскими штуковинами и рабочий стол. Стоит ещё упомянуть невероятно большой белый ковер, что забавно щекочет стопы в тонких носках. Отдельным элементом можно посчитать Петру. Блондинка всегда носила спокойные вещи: какие-то неяркие толстовки и худи, узкие джинсы и лодочки. Иногда юбки, платья… Когда Аккерман рассуждал об этом про себя, то даже удивился, что смог столько вспомнить. Но сегодня явно был день не из простых. На ней было симпатичное персиковое платье с приличным вырезом, небольшая цепочка без кулона и белые носки. Её локоны блестели от изобилия лака, а при приближении от милого создания пахло сладкими духами. Аромат был настолько нежен, что совершенно не резал нюх. И вся эта яркая картинка не пробудила в Аккермане ничего, кроме смущения. Девушка жестом предлагает ему присесть и Леви повинуется. Его небольшой вес прогибает мягкий матрас. Это были смешанные, н о приятные чувства. Особенно учитывая то, что последние пару лет он спал на толстой фанере под тонким пледом с рождественскими оленями. А самое мягкое, где приходилось только сидеть — кресло бесплатного стоматолога, что рвал зуб без анестезии. Хотелось забыть это как страшный сон. Говорят, что мозг человека устроен таким образом, дабы все плохое забывалось. Но на удивление Аккерман помнил так много плохого, что совершенно не мог вытянуть чего-то положительного из детства. Чему радуются дети? Может, совместный просмотр ужастика с родителями? Воскресная прогулка в парке, день рождения с кучей вредной и дорогущей еды? Нет. Кое-что вспомнил. Однажды мама пропала. На несколько дней, а может и на неделю. Кенни даже не думал искать её: в то время у него в гору пошел бизнес. Он все время пропадал где-то и приходил только ближе к полуночи. Леви перебивался остатками сухого батона на кухне. Изредка получалось достать до верхней полки и заварить в кипятке отсыревшую крупу. Спустя время Кенни подошёл к нему. И наконец поинтересовался, в какой же дыре пропала Кушель. Занимательно, что он ничего не сделал с этой информацией. Мама пришла сама. Но не одна. Она принесла небольшой сверток в голубой тряпке. Маленький, хрупкий, совершенно беззащитный. Изредка издающий какие-то мычащие звуки. И оставила его посреди прокуренного дивана. Будто бы это создание само могло помочь себе. Леви помнил, как отогнул угол и увидел пухлую розовую мордашку. С чуть раскосыми глазами, ресничками и мокрыми от слюны губами. Тогда Аккерман впервые ощутил эти чувства. Чувство крайней ненависти. Чувство беспомощности. И чувство какого-то долга, мучающее ребенка, словно ночной кошмар. Он понимал, что теперь придется кормить не только себя. Его мозг отсортировал это как нечто «хорошее». Быть может, это действительно меньшее из всех зол?