Учитель из Чикаго

— Леви? — прозвучало над ухом. Голос Петры казался каким-то встревоженным. — Ты будешь чай? — Аккерман очнулся. Он окунулся в собственные воспоминания и даже не заметил, как захлебнулся ими. Мир вокруг будто бы поставили на паузу. Оставили лишь молодого человека и его тревожные детские воспоминания. Кратко кивает, скрещивает щиколотки на полу и складывает руки на груди, будто бы стараясь согреться. В самом деле — как будто бы резко похолодало. И даже колючий свитер не смог спасти Аккермана от этого холода. Петра исчезает в дверном проёме, а Леви, не выдержав мягкости матраса, поднялся на ноги и отошёл к окну, отодвигая практически прозрачную тюль. Район уже ушёл в темноту. Жёлтые фонари слегка освещали улицы. Где-то они были более блеклые, где-то своей яркостью слепили глаза. Подобия тротуаров были пусты. Все вымерли. Не вымер только дом напротив. В окнах мелькали фигуры, около крыльца стояли множественные коробки. На улицу вышел высокий и крупный мужчина, а за ним выскочила женщина. Последняя присела на поручни, наблюдая, как он собирает небольшую пирамиду из коробок, собираясь заносить их в дом. Кажется, она что-то говорила. Это были те самые глупцы, что попались на крючок дешёвого жилья. Неожиданно губами Аккермана овладела лёгкая ухмылка. И сколько же они тут продержаться? Когда поймут, что совершили ошибку? Впрочем, может это были мигранты? Но судя по миловидному платью женщины, это было отнюдь не так. Местные представительницы предпочитали скрывать свои многочисленные складки за слоями тряпок. Иногда молодой человек удивлялся. Его знаний о человеческом организме хватало для того, чтобы сделать заключение о том, что для того чтобы быть толстым — необязательно много есть. Достаточно пихать в себя некачественные продукты даже в малых количествах. И учитывая рацион Микасы и себя, состоящий целиком и полностью из разной калорийной дряни — оставалась много вопросов к их атлетичному сложению. Может, стоит поблагодарить мамочку? — Леви? Все в порядке? — мягкий голос прозвучал из уголка комнаты. На стол, напротив ноутбука Ралл, встали две пластиковые подставки, а на них — забавные кружки. Одна из них была голубой с подобием заячьих ушей, а вторая с ручкой в виде львенка. — Ты выглядишь каким-то задумчивым. Тебя что-то беспокоит? — Тысяча вопросов не вызвали раздражения. Скорее, очередное смущение. Забота — это то, что трудно научиться принимать, если для тебя этого никогда не делали. Но можно уметь её дарить. — Всё хорошо. — тот слабо кивнул, вновь обнимая себя руками. Ему не было холодно, хотя ощущался какой-то призрачный холодок, как будто из домашних деревянных рам. — У вас новые соседи? — Петра подошла к окну, и Леви вновь потянул носом сладкий аромат. Она полностью задвинула тюль, и их руки на мгновение коснулись друг друга. Её кожа оказалась как бархат. Нет, скорее… Скорее как атласный халатик матери, прикрывающий разве что причинное место. Мягкая, нежная… Ласковая…? Она смущенно отвела взгляд сразу же к окну. — Да. Вроде бы, это Смиты. Папа общается с мужчиной с аукционов. — блондинка нашла в себе силы, чтобы взглянуть на предмет обожания. Медовые глаза остановились на чужих сухих губах, а затем обожгли взглядом острые скулы. — Он сказал, что они приехали из Чикаго. Помнишь мисс Зоэ говорила о том, что наш новый учитель оттуда? Я думаю, что это скорее всего он. — Леви вновь несильно ухмыльнулся. — Всё-то ты знаешь. — *** Остаток времени, отведенный на план проекта, они провели разговаривая только по делу. Ловкие пальчики Ралл строчили строчку за строчкой, а Леви, попивая ароматный напиток, откровенно диктовал. Они оба пришли к мнению, что составлять план не имея даже понимания о какой-либо специфике работы — откровенно глупо, но никто не решался прийти завтра к Зоэ с пустыми руками. Пусть здесь будет тысяча ошибок, но ещё никогда учительница не была строга даже к паршивым работам. Ведь главное в её понимании — наличие. Удивительно, что в самом деле Зоэ забыла тут. Она отлично ориентировалась в своём предмете, всегда могла рассказать что-то из современных достижений, имеет за плечами несколько премированных исследовательских работ. Учитель — никто иной, а самый настоящий светило науки. И то, что она прозябает здесь свой талант было очень грустно даже для Аккермана, которого мало интересовали судьбы других людей. Его главная забота росла у него на глазах. Ходили слухи, что десяток лет назад её поймали в Чикаго с огромным пакетом дури. В каждом слухе была доля правды. И в каждом слухе есть доля слуха. Леви вернулся домой около восьми вечера. И с последнего посещения здесь не изменилось ничего, кроме появившейся розовой курточки в прихожей. Эти деньги он безжалостно выбил из старших на день рождения Микасы. Уже в гостиной тот услышал, как кто-то возится на кухне. И тихо, совсем тихо, что-то бормочет себе под нос. Он уже подумал, что матушка вновь словила приход и от избытка энергии пытается отмыть старую сковороду от нагара, но обнаруживает младшую, решительно отмывающую нечто от ложки. — Микаса? Что ты делаешь? — тот несильно берёт девчонку за руку, забирая из маленькой ладони ложку, почерневшую отчего-то и имеющую некую засохшую субстанцию. Заглянув в мусорное ведро, он увидел свежий шприц. Аккерман выкинул ложку туда же и завязал пакет. — Не парься об этом. — Глаза Микасы, больше похожие на материнские, застыли на брате. — А что это? Мама бросила мне в раковину, когда я мыла посуду и ушла. — Леви, предпочитающий сладкую ложь, потрепал девчонку по жестким волосам. — Смею предположить, что ей стало скучно и она растопила гайку. Ты же знаешь её, она любит творить всякую ересь. — Она послушно кивнула, и выключив воду, присела на старый диванчик. Леви уже заметил что-то нервное в ней, будто очень хочется чем-то поделиться и ждет, когда же её выслушают. Он сел рядом, понимая, что дело не терпит времени. Даже такую спокойную девочку иногда терзали дневные события. — Завтра у нас будет новый учитель истории! Ты же слышал уже, да? — глаза вспыхнули ярким огнём, ох уж этот детский восторг. Казалось бы, что такого? — Одна девочка нам рассказала, что он прям из большого города! Представляешь? И что вроде он тут надолго, и может не только историю вести будет! А ещё… — Аккерман напрягся. — Его сын будет ходить в мой класс! — Здесь редко что меняется. Все по своей сути одинаковое и тошнотворное. Исправляют дело лишь вымученные праздники, и пожалуй, появление новых людей. Так что можно не удивляться, что новый педагог учинил такой фурор среди не только школьников, но возможно и учителей. Аккерман разогрел остатки утреннего молока в кастрюле, растворил в нём мед и подал в обычной кружке с отколотой ручкой. Теперь из-за того, что мать испортила одну из двух ложек, придется есть по очереди. Быть может, поискать на чердаке что-то из старого? Наверняка в груде посуды от покойной бабушки найдется то, что Кенни ещё не успел вынести. За ленивой болтовней Микаса уснула. И Леви молча прикрыл её самым тёплым одеялом, а сам забрался под свой убогий плед. Он уснул достаточно быстро, даже не взирая на то, как тишина пищала в его ушах. Завтра познакомимся, мистер Смит. *** Эрвин, стоя в наглаженной рубашке у зеркала, нервно поправлял новый черный галстук. В сжатом кулаке он то дело и сжимал целлофановую упаковку от новых носков, словно шелест обертки вселял в него уверенность, или быть может, банально успокаивал. Сказать, что мужчина сейчас был глубоко не в себе — это ничего не сказать. Привычный строгий и спокойный образ педагога, выстроенный за годы деятельности, буквально рушился на глазах. Смит ощущал себя оброненным рожком мороженого в июльскую жару, и мысленно надеялся, что внешне это будет незаметно. — Пап, ну ты долго там ещё? — из-за двери появился толстый мальчик, с темными волосами и карими глазами. Жан полностью пошел в свою мать, осталось подождать и узнать, насколько сильно он вымахает. — Мама там панкейков напекла. — Жан вошел внутрь комнаты, заговорщически добавляя. — С клубничным джемом… — Эрвин не сдержал улыбки, и потрепав отпрыска по мягкой шевелюре, спустился с ним вниз. Нет, Смит совсем не боялся облажаться. Его система, выверенная за годы преподавания изжила все свои ошибки, однако тот понимал, что одно дело учить заинтересованных относительно взрослых людей, а другое — подростков из гетто. Мужчина ощущал себя подопытной крысой, которую выкинули из теплой клетки в зассаную подворотню. Теперь, коль хочешь жить, умей вертеться. — Доброе утро, Мари. — необычно мягкие для мужчины губы опустились на женскую щеку. Мари была мексиканкой по происхождению. Низкая женщина, с кудрявыми черными волосами и большими черными, словно дыры в зубах Жана, глазами. Она познакомилась со Смитом на стажировке. — Сегодня утром я не слышал, как ты встала. — Он сел за стол, аккуратно подхватывая вилкой горячий завтрак. — А нечего было сидеть допоздна со своими бумажками. — сквозь забитый рот пробухтел Жан, засовывая за одним панкейком второй. Стоило ли говорить, что вместо желудка у отпрыска черная дыра? — Я слышал, как ты ночью говорил по телефону. — Мари наконец вышла из какого-то транса, до слов сына та буравила взглядом взошедшие на сковороде с тестом пузыри воздуха, находясь мысленно где-то далеко отсюда. Разумеется, что с переездом совсем нет продыху. Такие банальные вещи как ершик и моющие средства ждут ее на полках Костко. — Эрвин, ты же говорил, что здесь в этом не будет необходимости. — та неловко обернулась через тоненькое плечико, врезаясь темнотой глаз в небесные очи мужа. — Что здесь мы никому не нужны…? — Смит устало потер переносицу. — Я говорил по работе. Помнишь, проект с школьниками? — — А что, мы кому-то нужны? — вопросил Жан, и Эрвин, желая позавтракать в спокойствии, перекладывает в тарелку сына свой панкейк. И в самом деле, все замолчали, и домом завладело ласковое журчание масла на сковороде. *** — Жан, я повторяю… Жан, я прошу тебя. — Эрвин садится на одно колено перед сыном, гладя крупными руками детские плечи. — Успокойся и сядь в машину. Ты же не хочешь опоздать в новую школу? — Смит уже потерял понимание происходящего. Сытый и довольный сынишка, практически никогда не ревущий, исходился истерикой уже четверть часа. Жана трясло, у него текли сопли и слюни, розоватое пятно от клубничного джема подрагивало вместе с пухлыми щеками. На внятные просьбы матери он не реагировал, а на слова отца — очень громко что-то выл в ответ. Педагогическое мастерство Эрвина распостранялось на всех детей, но по закону «подлости» собственное отродье имело к нему иммунитет. Впрочем, Жан действительно всю жизнь был очень чувствителен к манипуляциям. Смит, наплевав на всё, берет его на руки, прижимая голову к своему плечу. Еще несколько минут и им действительно грозит опоздание. Конечно, в таких местах это менее наказуемо, чем на прошлом месте работы, но Эрвину очень просто распустить себя и сложно заплестись обратно. Приходится быть строгим к себе, чтобы не отрастить лишний подбородок и не проспать целые сутки. Двумя размашистыми шагами он поднялся на крыльцо к жене, и поставив отпрыска на ноги, вверяет его Мари. — Привези его сама через час. — ударяет указательным пальцем по наручным часам. — Я предупрежу в администрации, что у нас небольшие проблемы. -