Амфетамин

Слила всю концовку. А-а-а можете меня ненавидеть ><

Нас затянуло на батут «ду-ду» Теперь ты не такая. А я память затирал! Таят, таят наши дни, то тепло, что убил в тебе амфетамин.

За апрелем ушел май. Май перетек в июнь. Это была самая долгая весна в истории. И она наконец-то закончилась. Лето. Самое холодное лето на заднем дворе. Через пять домов. За забором томилась жара. А внутри, за ржавой калиткой, до сих пор гуляла зима. Озлобленная зима. Чемодан легко опустился на пол. Солнце пробиралось сквозь новые белоснежные занавески, поигрывая на деревянном, лаковом полу. Каулитц прищурился, осматривая гостиную. Здесь многое изменилось. Везде стояли цветы. Келли успела повесить на стену рядом с телевизором много фотографий. Чисто и уютно. Билл неуверенно поднялся на второй этаж, заглядывая в каждую комнату. Никого. Он спустился вниз. Собаки медленно подошли, прижавшись носами к его коленям. Трюмпер потрепал любимцев по голове, тепло улыбаясь. Он очень скучал по дому. В комнатах висел запах цветов и свежести. Воздух казался холодным, но до жути приятным. Он очень скучал по такой тишине. Он сразу понял, что чего-то не хватает. Тишина в доме угнетала, как никогда. Трюмпер еще раз осмотрелся. Он заметил коробку с чизкейком. На ней лежал лист, на котором неровным почерком было написано: «С возвращением!». Вильгельм нахмурился. Оно упало на дно. Дух перехватывало. С дурным воплем страх ударился об пол, застревая в ногах. Не было сил шевелиться. Или были. Он не мог понять, что именно его так напугало. Но, в данный момент, не мог сделать даже шаг. -Что за ерунда? – вырвалось из него, когда на обороте, более дрожащими буквами, было нацарапано: «Мы у Эльзы». Легко кинув бумажку на барную стойку, он закрыл лицо руками, потирая уставшие после перелета глаза. -Келли? – удивился Билл, заметив ребенка, стоявшего на пороге открытой входной двери. Она уныло смотрела ему в глаза. Каулитц неуверенно подошел к ней. Что-то ему не нравилось. Ее синяки под глазами, серость лица. Она источала ауру, пахнущую чем-то зловещим. -Пойдем, - хрипло выдавила из себя девочка, потянув его за футболку. -А где все? Почему двери открыты? – не унимался вокалист, когда Миона вела его за футболку по дорожке. -Пойдем, - повторила девочка, бросив на него испепеляющий взгляд. Когда они подошли к дому Дэлфор, его сердце густо забилось. Он отцепил ручки девочки, пытаясь пойти быстрее. Но она схватила его за ремень, резко затормозив. Трюмпер удивленно что-то воскликнул, но покорно остановился. -Я же писала тебе, - он обернулся, ошеломленно уставившись на ребенка. – Почему ты не приехал раньше? Почему не отвечал на письма? Я же говорила тебе, что она умирает! – слезы сами выступили на глаза, но не торопились упасть. Они застыли, закрывая видимость. -Но я не получал никаких писем. -Как не получал?! – девочка напряженно стала рыться в кармашке, протянув потрепанный листок. – Это разве не твоя почта? – Билл долго всматривался в текст. После сильно нахмурился. -Тут ошибка, - выдохнул он. – Адрес написан неправильно, - девочка ошарашено уставилась на два электронных ящика. Его и брата. -Почему ты не написала Тому? – он бросил взгляд на дом. Черные глаза окон в самый солнечный день первых дней лета. Жутко. Пугающе. И, казалось, что в нем никто никогда не жил. – Или не позвонила? – Миона прикрыла рот рукой, подавив всхлип. -Потому что она звала только тебя. Эльза пришла ко мне двадцать восьмого ноября прошлого года. Это был понедельник. Сказать, что девушка окончательно сбилась с пути, это значит ничего не сказать. Я многое от вас скрыл. Она приходила за помощью. Она просила о такой помощи, о которой просят люди, не желающие больше жить так, как они жили до этого. Не желающие принимать наркотики. Мечтающие о самом главное. О здоровье. Она сказала, что у нее больше нет сил. Что ей надоели испуганные взгляды прохожих. Эльза больше не хотела, чтобы страдала ее сестра. Я посоветовал ей своего друга, хорошего нарколога. Но она отказалась, заверив меня тем, что хочет перебороть это все сама. Достойный поступок. Она приходила ко мне в начале каждой недели. Курс лечения был прописан сначала на три месяца. Трюк с зеркалом был придуман не случайно. Она смотрела на себя, рассказывала о своих поступках себе же в глаза. Эльза видела, что из-за нее страдают. И она боролась. С каждым днем все сильнее и сильнее. У нее были срывы, конечно же. Но какой же наркоман без ломки? После каждого такого приступа она должна была рассказать это себе. И отругать за слабохарактерность. С появлением Каулитца в ее жизни, девушка стала упорнее заниматься. Она отрицала тот факт, что делает это ради него. Однако, как бывает в плаксивых мыльных операх, правды не утаишь. Любовь сыграла с ними злую шутку. Эльзу погубило ее стремление вылечиться. А Билл погубил Эльзу. Странная теория, придуманная мной накануне. Но давайте подумаем хоть на минуту. Эльза влюбилась в него, как наивная, маленькая девочка. Старалась стать лучше. А он, уверяя себя и ее в том, что между ними ничего не будет, делал ей больно. В итоге, ее стремление стать лучше вылетело в трубу. В такие моменты не хотелось ничего, кроме как уйти от реальности. Что она, собственно, и делала, забывшись в амфетамине. Но девушка упорно поднималась и шла дальше. А Билл только и делал, что раскидывался ядовитыми словами. Глупый мальчишка. Но его тоже можно понять. Принять тот факт, что ты влюбился в «неправильного» человека, не так-то просто. Он скрывался сам от себя. Когда он сказал Эльзе, что не любит ее, и ему все равно, чем занимается она и ее семья, именно тогда он врал. И Эльза ему верила. Я бы тоже поверил на ее месте. А когда он уехал, срывы у нее стали происходить намного чаще. Но она все равно боролась. Она перестала ходить ко мне сравнительно недавно. Когда у нее просто не осталось сил открыть входную дверь. О ее судьбе мне сейчас ничего неизвестно. Но, если бы у меня была такая возможность, я бы пожелал ей удачи. Психология - очень тонкая штука. Таким, как она, прежде всего нужна поддержка. Я дал ее Эльзе, пусть и на такое короткое время. Девушка действительно удивительная. И дело не в том, что она мой клиент. Она мне нравилась. Всегда нравилась. Она единственная, кто смог поставить меня в тупик за несколько десятков лет упорной работы. Буду надеяться, что у них с Каулитцем все вышло иначе, чем она себе рисовала. У меня не было ее номера телефона. Во время занятий это не было особой необходимостью. Но я бы хотел ей позвонить. Поговорить о чем-то, кроме наркотиков. И опять же, поддержать ее, чтобы ее путь продолжался. Такие, как она, не должны умирать. Жизнь забирает лучших. Но это неправда. И, если бы у меня была возможность, даже тридцать секунд телефонного времени, я бы пожелал ей только одного. Это никогда не противиться себе и своим чувствам. Никто не знает, что может быть завтра. Даже если в твой магазинчик каждый день в восемь утра заходит почтальон. Или мальчик забегает посмотреть на комиксы. Даже если все кажется монотонным и жизнь подкидывает, казалось бы, несчастливый билет. Я бы посоветовал бороться и идти дальше. Я бы посоветовал ей жить. Да, да, именно жить. Так, как требует душа, а не обстоятельства. Не так, как твердит общество, родители или вымышленный голос. Я бы посоветовал ей больше не быть той Эльзой, которая пришла ко мне двадцать восьмого ноября прошлого года. Тогда это был понедельник. Пусть будет другая Эльза, которая хотела жить, любить и больше никогда не знать, что голос с минуты на минуту утопит ее. А я буду ждать ее где-нибудь в толпе случайных прохожих, около булочной, радостную, счастливую и обязательно любимую. Ваш Чарльз Скоттелфельд, с наилучшими пожеланиями, из центра психологии «Мортимерт Клин». Там, где начинается перекресток.

Мы умирали слишком рано. Все казалось там особым. Съемные квартиры - нам этого хватило. Давай, как раньше, а? Ну же, свали мне…

Вопреки всему, она была еще жива. Относительно прогнозу врачей и дьяволу. Был мертв ультрамарин. Лик внутри нее. Практически все. Кроме тела. Хватало, чтобы делать бесполезные вздохи. Хватало сил, чтобы моргать и открывать рот. Говорить было трудно. Вопреки самой себе, она была еще жива. Разрывая руками время. Чтобы оттянуть свою смерть до ненавистной осени. Но что-то подсказывало ей, что ни сентябрь, ни какой-либо другой месяц не сулит ей ничего хорошего. Билл знал, куда ему нужно идти. Он рывками пересек, как казалось, длинную лестницу, распахнув дверь. Табак смешался с кубовым синим. С потухшим морем. Некогда глубоким морем. Ноги несли его к ней. Колени сильно ударились о пол. Он что-то говорит. Да, точно. Но он не слышит себя. Руки. Костлявые руки тянутся к лицу. Касаясь. Легко. Слабо. Руки смерти. Руки, некогда царапающие пол. В ней еще остались слезы. Он пришел. Пришел раньше, чем осень. Раньше, чем вновь засохли деревья. Его даже можно потрогать. -Это действительно ты, - шептал труп своему спасителю. Иллюзорный поцелуй. Мысленно они уже не раз встречались здесь. У него на заднем дворе. В парке. В ее магазине. На веранде. Мысленно она уже целовала его. Уже любила безумно. Более, чем могла бы. Только мысленно. Она уже когда-то прикасалась к нему. Целовала нежно. Как могла бы. Вложила бы всю свою искалеченную душу. С остатками любви, которые не успели сгнить за такую промозглую зиму. Иллюзорный поцелуй. Корявые корки собственных чувств. Рваные куски мяса израненного органа. Теперь его вряд ли можно назвать сердцем. Просто мясо. Просто рваное. Просто испортилось. Бракованное сердце. Она когда-то читала, что любить – самый великий дар. Когда-то в детстве. Сказки. Пораженные, мучительные сказки. Их писали те самые гниющие гении. Бунтари, ни черта не смыслившие в бунтарстве. Они писали о любви. Они кричали о ней. Они умирали. А сами никогда не любили. Призрачное, никем не пойманное чувство. Существо в прозрачной мантии. Никто так и не смог ухватить и понять. Писали, а сами не знали, о чем пишут. Пошлые, порочные сказки. Для неправильных детей. Пудра на страницах. Искаженные. Пораженные. Искалеченные. -Ты уехал четырнадцатого числа, - облизав пересохшие губы, Эльза улыбнулась, все так же касаясь холодной щеки. – Это была самая единственная теплая ночь января. Это была среда. Ты помнишь? В эту ночь не было снегопада. -Помню, - выдавил из себя Билл. Он аккуратно взял ледяную руку, прижав к губам. Этот день он навсегда запечатал. Во время концерта. Репетиций. Интервью. Он не забыл, нет. Все время, пока его мотало по миру, он помнил только тот день. Только ее. Ни на минуту не покидал эту комнату. В которой сейчас была она. Он мысленно оберегал ее. Если бы Билл знал, насколько этого было мало. Если бы не было глупой ошибки. Глупой ошибки Келли, он бы примчался сразу, как узнал об этом. Единственное, о чем он жалел. О том, что он жалкий трус. Боялся. Всего. Что приедет и застанет ее не живой. Что когда-нибудь посмотрит на ее мертвое лицо. Что встанет, как и все, у могильного края, чтобы проводить ее в путь. Именно это все время держало его там, за паутинами дорог и иглами домов. Но он знал, что она подыхает тут. Знал. Но все равно не приехал. Потому что эгоист. Не хотел видеть, как любимого человека накроет земля. Именно это держало. Делал вид, что ничего не понимает. Не знает и не слышит. Обманывал сам себя. Держал себя же в неведение, а сам прекрасно знал обо всем. О ее приступах. О слабости. О слезах. И о том, что она зовет его. Только его. Как когда-то очень давно, во время теплых снегопадов ее звал голос. Но продолжал упорно думать, что все это не правда, и он ничего не понимает. Терпел до лета, обещал ей осень. А она все это время умирала с января месяца. Но та грань, удерживающая его, лопнула за секунды. Во время концерта. Где-то за океаном. Когда девушка, очень похожая на Эльзу, смотрела на него из толпы. В этот момент он видел только фанатку. Но она была другой. Менее красные волосы. Менее ультрамариновая. Менее худая. Девушка была живой. Стояла перед ним, улыбалась, танцевала. А где-то ее прототип умирал в душном Берлине и звал его. Тогда-то все и сломалось. Все убеждения. Он тут же признался всем, что не может так долго быть далеко. А когда он все это говорил, Том, как несколько часов назад, купил билеты. Они - одна кровь. Они чувствуют друг друга. Томас все понял без лишних слов. И уже был готов лететь домой. Лишь бы успеть. Только бы потом не чувствовать себя виноватым в том, что не успел. В любом случае, они оба не хотели принимать действительность за правду. -А помнишь…как в той песне? Мне бы тепло твоих рук, чтобы взлететь и не падать. Если тебя у меня украдут, вернись снегопадом, - еле выдавила из себя Дэлфор. Она проглотила сухой ком, сморщив брови. Каулитц закрыл глаза. Он пел ее каждый раз, когда шел снег. Слишком часто, по меркам этой зимы. И слишком глупо, по меркам Эльзы. – Я вернусь, Билл, - шептала она, сжав хрупкие пальчики. -Я вернусь снегопадом. Ты ведь пел ее мне, правда? Я же знаю, - в этот раз истерики не будет. Только писк, скрип, шелест сухих губ. – Я знаю, что мне. Дай мне в это верить. Я вернусь. Я не дам тебе упасть. Следующая зима будет нашей. Жди меня. Обязательно жди в декабре, - она медленно перевела взгляд на Эмилию. Та стояла у подножья кровати, прижимая к лицу какую-то тряпочку. -Ты не представляешь, как я ненавижу себя за то, что так редко говорила, что люблю тебя, Эми, - Эмилия сдержала крик, кивнув…

Я на самом деле ее дико люблю. Это самое родное, что у меня есть. Наши родители учили нас, что после того, как их не станет, только мы сможем поддержать друг друга. Жаль,я настолько была глупа, что не поняла это раньше. Эмилия, прости меня. Пожалуйста, если сможешь. Я люблю тебя, Эми.

Глаза обожгло. Собственными веками. Глаза закрывались. Голова кружилась. Дыхание сбилось. Она из последних сил улыбнулась уголками губ. -Эльза! – тряханул ее Вильгельм. – Ты не можешь вот так уйти! – она смотрела на него, словно издевалась. Пугала своей смертью. Возвращалась с того света, горько улыбалась, а после опять утопала в недрах ада. -Джейсон, - тихо позвала она его. Они все были тут. С самого утра. Она просила их уйти. Но никто не ушел. Все ждали только того, кто был во всем этом виноват. – Передай Элии, что она самая великая флейтистка, которую я видела, - снова улыбается. Сэмуэл отвел взгляд куда-то в окно, плотно сжав челюсть.

Мы дружили с ним с самого детского сада. Хороший парень. Который всегда торопился жить. Торопился быть счастливым. И я знаю, что у него все получится. Я ему благодарна. За многое. За родителей, которыми он бескорыстно делился. Даже за его неудачи. Я люблю его такого, какой он есть. Шутник Джейсон Сэмуэл. Мой самый первый друг. Спасибо тебе, что ты просто был. И не сдался, как я…сейчас…

Кожа коснулась накрахмаленной подушки. Грубая ткань царапалась. Еще чуть-чуть, и точно будет рана. Билл опустил голову рядом с головой Эльзы. Сознание путалось. Люди чувствуют, что скоро умрут. Странно. Билл не верил в эту теорию. Но сейчас она казалась ему верной, как никогда. Он тоже чувствует. Как остатки чего-то более теплого, чем солнце, медленно вытекают сквозь ногти, на накрахмаленную хрустящую подушку. -Тирита Эмбс, - как приговор выплюнула она. Рита вздрогнула, подняв на нее свой изумруд. Цвет старой бутылки. Бледнолицая. Такая чертовски родная, старая добрая Рита. – А ведь я любила твой рев мотора, запах бензина и гаечные ключи по всей квартире.

С Ри я подружилась сразу. Она из Голландии. Не помню, откуда именно, она никогда не рассказывала. Эта девушка безумно любила скорость, поиграть с пистолетом и сладкое варенье. А я больше всего хотела быть, как она. Она, хоть и была жестокой с убийцами, но умела улыбаться. Она умела признаваться себе, что любит нашу семью. Спасибо ей за бесценные уроки самообороны и жизни. Любимая Рита. Прости, что я иногда кричала на тебя из-за разобранных частей мотоцикла дома. Я не со зла. Правда.

-Любить тебя чертовски больно, - шепнул он ей на ухо, касаясь губами холодных щек. Потухшее море. Когда-то живой ультрамарин. Запах сгнивших половиц. Ну, он-то помнил запах пряностей. Которые сводили с ума. Горький перец, мелисса и корица. Он привез их обратно. Вот они! Возьми. Все так же ладонях. Он вернул. Все, что забрал когда-то. И себя вернул. -А тебя еще больнее,- сдерживая глотку. Дикий кашель. Лай. Еще один удар изнутри, и она рассыплется. -Я обожаю секретные коды, - Рокки поймал ее взгляд. Она издевалась. Над ним. Над Ритой. Над Биллом. Убивала своей улыбкой. Пыталась облегчить разлуку. Вэнуэль улыбнулся в ответ, но крепко сжал кулаки, чтобы не закричать от боли. Это был первый раз, когда из него так неистово рвался крик. На такой крик способен человек, теряющий самое дорогое.

Рокки это как мягкий, домашний халат. С ним уютно. С ним тепло. Его любишь и к нему быстро привыкаешь. Я его тоже любила. Я буду скучать по его задумчивому выражению лица. По его умным высказываниям и смущенным глазам. По книгам, разбросанным по всему дому. По историям о своих родителях. Он редко повышал голос. И он всегда был где-то у себя в голове. Спасибо ему за все.

Оно было легким. Как горстка перьев. Или же как невесомые частицы пудры. Хрупким. Почти прозрачным. Костлявым и холодным. Тело Эльзы было таким. Наверное, он не держал еще в руках ничего легче, чем она. Никогда не чувствовал, как через человека уходит жизнь. Он слишком долго сидел на месте. Слишком долго прятался от самого себя. -Билл, оставь ее, - Лоури быстрым движением руки схватил его за плечо. -Не говори глупости, Боб, - негодовал Трюмпер. – Вы же не позволите ей уйти? Скажи мне! Разве не вы боролись за жизнь Келли, убивая ради нее? На некоторых до сих не зажили раны. А сейчас не можете спасти ее? Спасовали перед кем? Перед проделками какого-то выдуманного голоса! – он резко повел плечом, скидывая руку темнокожего. -Не было этого голоса! – как безумный сообщил он. – Глупые выдумки одиноко человека! И все ее рассуждения на тему смерти тоже выдумки! – глупый, наивный Билл…

Я могла бы говорить о них вечно. Боб Лоури и Келли Миона. Два человека крепко, связанные какими-то узами. Больше, чем дружеские. Меньше, чем любовные. Мне кажется, эти двое знали друг друга еще в прошлой жизни. Еще до того, как зародилась галактика. Два чужеземца. Два параноика. Но они все же связаны. Мне придется прожить еще пару десятков лет, чтобы высказать особенности каждого из них. Я не успею. Просто не успею. Просто знайте, что они замечательные. И мне за эти несколько месяцев сильно не хватало их ссор, драк и игр. Надеюсь, они буду счастливы.

Том глубоко вздохнул. Такого Билла он еще не видел. И, единственный раз в жизни, он не знает, что делать. Все слова будут лишними. Любая поддержка совершенно не нужна. Не тот случай, чтобы разбрасываться пустыми звуками. Оставалось лишь прижать к себе истеричную Риту. Обнять Келли. Похлопать по плечу Боба. Утереть слезы Эмилии и помолчать с Джейсоном и Рокки. И ждать. Ждать действий от брата. На простыне осталось вино. Краски сухого вина. Осколки полудохлого счастья. Обрывки. Кусочки. Жалкие, маленькие лоскутки счастья и сухого вина. Ртуть. Корявые струи ртути расползались по комнате. Морозило. Выворачивало. Знобило. Но зима ведь давно прошла. Но было четкое ощущение, что еще немного, и в комнате непременно пойдет снег. Тот самый. Который был только этой зимой. Донельзя пушистый. До безумия медленный. И все-таки самый теплый. Такая зима была только в этом году. Только на этой улице. На уровне пяти домов. В центре пораженных мегаполисов все было не так. Зима не та. Люди не те. Воздух не тот. Останешься на месте и ты потеряешь все. Сделаешь шаг и, есть возможность, что окажешься над пропастью. Самые простые правила. Самый трудный выбор. В этом и заключается сила духа. В том, чтобы не сломаться. Рискнуть, или потерять? Попытаться спасти? Бросить. Кричать. Бороться. Идти вперед. И проиграть все? Баста! Финиш. Контр нападение на судьбу. Ты должен. Или нет? Кто-то же должен. Пусть это будешь ты. Иди! Рискни или проиграй! Борись. Вырывай свою победу. Спасай тех, кого ты любишь.

Мне нравится Том. Нет, не как парень. А как человек. Он хороший. Не такой, как его сумасшедший брат. Он долго к нам привыкал. Но ведь привык же. Ему я просто хочу сказать спасибо за поддержку, которую он оказывал в самый нужный момент…

Мы называли вместе что-то там ожогом. Давай вдыхай в себя этот порошок Нам хорошо было. Чушь! Все это – химия. И не яд, и не дорога, там не до драк. Стерва и дурак. Прикинь себе, это там, где мы умирали так который день. А время тикало, тикало. Девочка, куда ты с ним по-тихому?

Первый день без тебя. Это как первый раз на суше. Еще не научившись дышать. Привыкая к окислившемуся воздуху. Туманит. В голове помехи. С шипениями. С тресками по тонкому черепу. Я просил медикаменты. Которые, мне никто не мог дать. На губах тонкие кристаллы соли. Обезумевшие. Коварные. Я слышал голоса. Постоянно сменяющуюся речь. Шаги. Стуки железа. Я слышал твои выдохи. На расстоянии. От Риги до Берлина. До нашей улицы. На уровне пяти домов. Я был на последнем этаже отеля, но слышал, как стучит твое сердце. Это безумно. Но я как рыба, которая выскочила из воды. Мне не суждено научиться дышать. Мне не суждено выжить. Потому что сгустились молекулы. Сжался кислород, хватая руками органы. Царапал шею, хватая за кости. Из-за тебя. Из-за твоего отсутствия. Из-за всего, что случилось с нами. Невозможно остаться вменяемым, когда за тысячи километров паутин дорог и бесконечных лесов ты слышишь чужое сердцебиение! Я знал, что постепенно покидаю разумный мир. Знал, когда понимал, что берегу на себе твой аромат. Как кретин. Как тот, который не понимал, что, если закричать, ты ни за что не услышишь… На второй день без тебя. Меня начало кружить. Это когда ты понимаешь, что человек остался далеко. Когда бесконечно смотришь на часы. Но осознаешь, что смысла нет. Ни во времени, ни в бегущем циферблате, ни в собственном ожидании. Ни в чем. Сжевываешь рот в мясо. Из-за тебя. Из-за амфетамина. Боишься, что голос тебя утащит. Кто, если не я, теперь тебя будет спасать? Кто? Я возомнил из себя спасателя, но пусть оно будет так! Эфировые пары жалили меня каждый раз, когда я ждал стука в дверь. Я понял, что тебя нет, ровно в три часа ночи. Ровно через сутки, когда научился дышать. Мой первый воздух был пропитан цианидом. А за окном был снег. Бился о стекло. Царапался. Стучал ногтями по окнам. Просился внутрь. И я позволил ему войти. Не пощадив эти хрупкие позвоночники. С вихрем он забрался в теплое помещение. Кружил. Метался. Спотыкался о жаркие лампочки. Он обнимал меня. Приклеивался к рубашке. И словно целовал. А мне мерещилось, что это ты. Раздираешь мне губы до полуобнаженных нитей вен. Целуешь, чтобы напомнить, что тебя нет. Снег пытался коснуться губ. Отравленные тобой губы. Трупный яд. На моих губах твой, неповторимый отвратительно-любимый привкус мертвеца. А потом снег забрал пряности. Унес с собой перец. Слился с корицей. Сожрал мелиссу. Нагло. Хлюпая. И в эту ночь, я поверил в свою собственную смерть. Люди чувствуют, когда умирают. Вот и я почувствовал. Только тогда я понял, что тебя нет. Месяц. Три дня. Двадцать часов. И сорок восемь минут. На тот момент, когда прошел чертов месяц, меня не было в стране. Помню, что было жарко. Дико не хватало снега. И спокойствия. Как на нашей улице. До забора, а потом налево. В расстояние пяти домов. Я знал, что ты там. Знал, что с тобой находились друзья. И я знал, что каждый врал. Каждый. Нагло обманывал о том, что с тобой все хорошо. Выдумывая сказки, пускали пыль в глаза. Я мне казалось, что я знал в каком ты состоянии. Чувствовал. Переживал на себе. Когда по ночам кожу стискивали тиски. Рвали на спине остатки. Рубцы. И я разговаривал с тобой. Каждую ночь. Не знаю, зачем, но мне это было просто необходимо. Вспоминал тебя в скупом свете убогой комнаты. Обнаженную. Впервые с открытой душой. Показывала ее только мне. И никому больше. Посвятила мне свою тайну. Повествуя в немом молчании о своей боли. Осадок пустых пачек. Осадок сухих фильтров. Осадок никотина. Осадок…твой осадок. Как накипь. На мне. А после, все теряло свет, обретая звук. В этот момент я сходил с ума. Дым! Ищу в кайфах тот самый твой оттенок. Что же ты делаешь, дура?! Лезвием вырезаешь свои тонкие нити. Свое существование. Последнюю линию собственного рода. Пытаюсь отыскать тебя в твоих же причудах. В твоей страсти. Но не могу найти! Не понимаю. Отторгаю. Выворачиваю самого себя. Ты не должна существовать в этом. Нет, только не ты! Воспоминания душат. Губы искусаны, тварь, как ты ведешь себя?! Ты – мой Армагеддон! Я опьянен. Угар алкоголика. Пьяные танцы рассудка. Дым! Сегодня я останусь бесконечным шумом. Звуками, которые до тебя не достанут. Но я буду пытаться. Кричать, срывая гланды до тишины. Высчитываю все твои косяки. Только живи! Прошу тебя, не уходи. Утопия. Бездна. Дно. Внушая себе противоречия. Но не уходи. Создам для тебя я сказочный мир. Только для тебя. Мне очень плохо! Останься! Не хочу один скитаться. Почему же ты ведешь себя, как дрянь? Это и есть ты! Моя любимая, стервозная мразь. Из-за которой я готов вскрыть всем душу, как консервы. Любая твоя прихоть. Любой каприз. Но надо ли? Я умер, когда понял, что все это время не могу тебя коснуться. Полудохлое счастье на остатках дорог, ведущие только к тебе. Развалины, обрекающие на вечные поиски. А я все-таки вернулся. Чтобы застать тебя погибающей? Глупая, маленькая тварь.

Тянула ладошки, смеялась сплошь и рядом. Верная. Смотрели в небо, как в дно океана. Курили, часто молчали, наслаждаясь, как тишина омрачала город, а нам-то было в кайф. Голосом бархатным звала меня, ласкала. Верил ей, как в последнее, что осталось. Она тащит к губам колесико, крутит, глотает внутрь. Ей сейчас свежего воздуха, тянет к окну.

У него пытаются ее отобрать. Кто-то больно трогает за руки. Больно. Очень. Тянут. Оттягивают тело куда-то в сторону. А он ничего не слышит. Только свое собственное дыхание. Отпусти. Шепот. В голове. Кто-то шепчет, чтобы он отпустил тело. А он не может. Боится. Что отберут. Навсегда. Она еще дышала. Он слышал этот лязг по ушам ее тяжелым дыханием. Скрежет по перепонкам. Тягучий, медленный вздох. Протяжно. С замиранием. Как когда-то, в зимнюю ночь декабря. В первые минуты их знакомства. Выдох. Как удар по металлу. Как тогда, у него в гостиной, в первые часы их знакомства. Он помнил, как она дышала в первый раз. Как рассекала пелену снега своим хрупким телом на его заднем дворе. Помнит. И сейчас именно это стоит перед глазами. А он ничего не видит и не слышит. И не может пошевелиться. В голове все перемешалось. Картинки. Видения. Миражи. Видит, как пелена перед глазами, кровь на заднем сиденье. Кашель. Хрипы. Как хрупкие руки зажимали рот рукой. А сквозь пальцы просачивались куски Эльзы. Тонкие пальчики пытались удержать своего владельца. Пытались не дать выпасть сердцу через глотку. Чтобы не отплевывать естество самой Дэлфор. Белые, тонкие, музыкальные, аккуратные пальчики моментом окрашивались в багряный. Металлик с молоком. Медленно, как тягучая резина. Рывками. Выбросы. Настойчиво. Сердце через глотку. Ультрамариновый ужас. Кубовый страх. Синий испуг. А потом ее у него забрали. Люди выхватили хрупкое, родное, любимое тело и унесли. А у его вмиг подкосились ноги. Позвоночник отказывался его держать. Забрали. Зачем? В нос ударил неприятный запах. Сильное ядреное вещество привело его в чувство. Тошнит. Дико хочется упасть и завыть. Отдайте Эльзу! Пожалуйста, отдайте. Просвет. Резкий удар по глазам. Табак неистово болел. Врачи. Женщины. Мужчины. Озадаченные лица. И теперь хотелось кричать иначе. Спасите ее! Пожалуйста, спасите Эльзу! Я отдам вам все, что угодно. Только, пожалуйста, пусть она будет жить! Слова рвались с его языка. Потоком. Литры противоречий. Километры неуверенности. Он сам не понимал себя. Ему так казалось. Его куда-то ведут. Вновь противный запах. И Каулитц, как немой, открывает рот, не в состоянии что-либо сказать. А потом он знает, что приехала семья. Его трясли за плечи, что-то говорили. Но он не помнит. Знает, что Рита обниматься лезла, успокаивала. Но не единого слова он не понял. Удары по щекам. Больно. Холодно. Липко. -Билл, твою мать, очнись! – грозный крик. – Прекрати! Верь в лучшее! – еще удары. Но как-то все равно. Что значат какие-то удары по сравнению с тем, что на заднем сиденье его автомобиля кто-то выблевывал сердце? В молчании. Удерживая своими тонкими пальцами единственный еще бьющийся орган. Это ничто по сравнению с тем, что кто-то боялся сдохнуть. Вся боль ничто. Темнота подкралась мгновенно. Казалось, что света никогда вообще не существовало. Тьма всегда стремиться стать светом. Однако свет никогда не хочет стать тьмой. А теперь тьма не старалась выбраться к солнцу. Тьма оставалась тьмой. Очень долго. Очень тихой тьмой. Запоминающейся. Чувствовал себя размазней. Последним слюнтяем. Полу придурком. Больше, чем кретином. Меньше, чем адекватным. Но по-другому нельзя было. Сейчас они спасали ее сердце. Которое так упорно рвалось наружу. Выблеванный орган должен остаться на месте. Они смоют кровь с ее рук. Смоют все кусочки внутренностей. Всего гнилого мяса. Выблеванное сердце останется внутри. Оно будет стучать. Как и прежде. То сердце, которое он так старательно оберегал. От острого снега. Жара камина. От боли. Но не смог уберечь только от одного. От амфетамина. От проклятого дьявола. От амфетаминового вурдалака. Чудовище. Он не смог сберечь орган только от него. И себя от этого монстра, увы, не спас…

Больше нет тепла на двоих. Все, что у нас забрал амфетамин. Город среди реклам и витрин утонул. И тех, кто был со мной утопил, утянул.

Запретные отношения между палачом и человеком. Сдохнувшая любовь, не успевшая достичь пика. Она исчезла, так и не увидев света. Тайный роман с дурманом, осколками пыли и сахарной пудрой. Убийства на уровне подсознания. Любовь на уровне ада. Сердечные болезни. Любовные пороки. Гниль отношений. Все в итоге оказываются здесь. Все в конечном случае попадают сюда. Красный крест. Равнодушные взгляды врачей на умирающую душу. Податливая жалость. Инфицированные, но сильные слезы. Стерилизованный разум. Стерилизованный воздух. Иглы. Ватки. Спиртовые люди. Дозирование жизни. -Что ты будешь делать, Билл? – Каулитц поднял голову, вопросительно посмотрев на бейсболиста. – Вернее, что вы будете делать? – Боб кивнул в сторону двери. -Главное, что ее жизни ничего не угрожает, - облегченно выдохнул Трюмпер. Он встал, положив руку на плечо темнокожего. – А что будет дальше, это как-то малозначительно. Важно, что сейчас все хорошо. -Не ври себе хотя бы сейчас, - устало выдохнул Лоури. – Между вами не может вот так все закончиться. -Не врать себе? – он опустил глаза, рассматривая пол. – Ты прав. Себя не обманешь. Но я и не пытался это сделать. Я не собирался доказывать сам себе, что мы просто друзья, и я делаю это из-за дружеских побуждений. Эльза сама это понимает. Но все зависит только от нее. -Я, как всегда, не совсем тебя понимаю. -Если честно, то я тоже, - улыбнулся Билл. Из больничной палаты вышел врач. Он кивнул им, молча удаляясь. Дверь осталась открытой. И, как бы ни хотелось, никто не сделал попытки зайти. – Примет ли она меня таким? Захочет ли понять? -А ты? – Джейсон подал голос, присаживаясь на стул. – Ты принял ее такой? Ты понял то, что она все это время пыталась донести? -Я понял и принял ее уже давно. Просто она отказывалась это замечать. -Ты единственный, кто смог это сделать, - печально улыбнулся Сэмуэл. – Тогда могу пожелать тебе только удачи, – он открыл дверь шире, впуская Каулитца в палату.

Если честно, то в этот раз я не знаю, что сказать. Слов благодарности у меня просто не хватит. А распыляться на дешевые «Спасибо» мне не особо хочется. Могу надеяться, что он знает, насколько я обязана ему жизнью. Научить человека, который практически ногой стоял в могиле, не поддаваться слабостям. Помочь, сберечь, не дать упасть…Чертов Каулитц слишком много на себя взял! Но я не против этого. В конечном итоге, он выполнил то, зачем преследовал меня целый декабрь. Смешно, но он своего добился. А получила ли я того, чего хотела? Кто знает…кто знает…

Капризной сукой нас с грустью примет весна. В холодных комнатах пульс твой на бездыхании. Боль? Мы мечтаем о детских снах, после попыток избежать привыкания. Но что ты плачешь, милая, кусаешь губки алые? Помнишь, тогда любили мы, Помнишь, летали мы? Теперь связаны ручки стальными цепями. Счастье в одном лице – амфетамин.

Бездонные пустые глаза смотрели куда-то в окно. Мертвенно-белая кожа казалась серой из-за скупого освещения. Вильгельм неуверенно подошел к больничной кровати. Эльза равнодушно уставилась на гостя, облизав пересохшие губы. -Тебе уже легче? – Каулитц сел на кровать, поправив покрывало. -Спасибо, намного легче, - кивнула девушка. Еще несколько минут они молча смотрели куда-то в пространство. Билл видел, как за окном бушует лето. На улице жара, а внутри, в больничной палате атмосфера холодной Арктики. Дэлфор посмотрела на капельницу, шевельнула рукой и улыбнулась. Каулитц резко повернул голову, когда девушка громко засмеялась, пряча лицо в ладонях. – Поверить не могу, что все это было с нами! – не унималась она, улыбаясь во весь рот. Смех был чистый, звонкий, искренний. Не тот, граничащий с истерикой. Самый настоящий, задорный, живой, человеческий смех. Трюмпер усмехнулся, поймав ее ладонь. -Теплая, - еле выговорил он. Впервые теплые руки. Она ожила. Странно. Капельница тут явно не при чем. Еще не так, как нужно. Граница между теплом и холодом. Но тепло было. То самое. Еще не смелое. Неуверенное. Но с признаками того, что еще чуть-чуть, и Эльзу можно будет назвать живой. Настоящей. Даже жаркой. Несравнимой, по меркам этой зимы. Она больше не сестра смерти. Не родственница дьявола. Не имеет ничего общего с мертвецами и холодной зимой. Ничего. И от этого хотело кричать. От радости. От ее тепла. От того, что она все-то переборола себя. Билл положил голову ей на живот. Аккуратно. Боясь сломать. Прижался к хрупкому телу щекой. Через ткань. Грубую больничную ткань. Выдохнул. Еле-еле. Улавливая каждое ее движение. Касался губами ткани. Целовал. Врал, что это был поцелуй. Но ему хотелось целовать ее всю. Даже так, невесомо. Через грубое покрывало. Держал в руках что-то новое. Переродившееся. Заново созданное. И, как казалось, только для него. Прижался щекой к ее животу, закрывая глаза. Его персональный рай. Вкус Рая на губах. Она – его Рай. Эл зарылась пальцами в его волосах, улыбаясь. Еще никогда не было так хорошо. Боль в теле отзывалась легким эхом. Вены до сих пор болели. Но что-то очень тяжелое в какой-то момент отпустило. Слезло с плеч, скрываясь в пустоте. Того, что было до зимы, никогда и не было. -Обещай, что останешься, - вырвалось из нее. Каулитц поднял голову, рассматривая ожившего мертвеца. Пытался найти отличия. Но нет. Ничего. Все осталось по-прежнему. Те же глаза цвета синего. Рубиновые волосы. Чуть острый нос. Но…что же это? -Если ты хочешь, чтобы я остался, то я так и сделаю, - она посмотрела в сторону, проглотив сухой ком. После сжала его руку, попытавшись подняться. -Очень хочу! – безумно. С отчаяньем. С какой-то остывающей болью. -Только у меня одно условие, - Билл улыбнулся, заметив ее растерянность. Руки Эл на момент задрожали, и она сильно сжала челюсть. – Запомни, что теперь ты только моя. Отныне и навсегда. И я не собираюсь делить тебя с каким-то голосом. Ты готова пойти на такие жертвы ради меня? - Дэлфор улыбнулась. Ультрамарин светился. Кубовый избавился от дыма. -Я думаю, у меня получится, - подтвердила она, получая легкий аккуратный поцелуй в свои покусанные губы. -Значит, я остаюсь, - Каулитц аккуратно оперся руками о подушку рядом с ее головой, поймав странный вопросительный взгляд. Он долго не мог понять, что именно не так. Но после поцеловал ее в лоб, прошептав так, чтобы смысл его слов с точностью до грамма дошел до нее: "А тебя уже никто не спрашивает. Я все решил за нас двоих. И да, Эльза, я люблю тебя, если ты это хотела спросить…". "За окном было лето. Самое яркое лето из всех. Первые дни твоей новой жизни. Три ступени начавшегося пути. В комнате пахло весной. Ты дышала. А я начинал влюбляться. В живую девушку. В полностью принадлежащую мне Эльзу. Хоть и любил тебя до этого. В моей душе было лето. Первое лето за несколько глупо прожитых лет. Ты дышала. А в тебе была весна. И я начинал влюбляться. Но я же любил тебя до этого. В городе было лето. В больничной палате стояли цветы. Ты оживала на глазах. В комнате пахло весной. А я начинал влюбляться. Ты улыбалась. А я понимал, что нахожусь под кайфом. Под тяжелой зависимостью. Когда-то я обещал тебе рассказать. Наркотические пряности. Помнишь? В нас было лето. В ультрамарине была весна. Ты дышала. Твое сердце было на месте. А я начинал влюбляться. В полностью принадлежащую мне Эльзу. Хотя...я любил тебя и до этого. Ты начинала жить. Я начинал влюбляться. "