Путь через тернии

звезды украли все мои чувства. обещали, что подарят их тебе в поздний зимний вечер.

Их знакомство началось спонтанно, закутывая обоих парней в череду бессмысленно-важных событий. Данины родители купили небольшой дачный домик в деревне, приехав из какого-то ближайшего населенного пункта, а их единственному сыну пришлось налаживать отношения с местной молодежью. Кирилл жил в Слободках всю свою небольшую жизнь и знал всех как свои пять пальцев, поэтому сразу заметил нового рыжего парнишку, мнущегося у стены на одной из деревенских дискотек. Им обоим было около четырнадцати лет, и они быстро сдружились, найдя тысячу общих тем, а новенький мотоцикл, подаренный Дане на пятнадцатилетие, только скрепил их случайно начавшуюся дружбу. В той местности это была большая редкость, так как доход составлял меньше двадцати тысяч, даже если работать в городе, а бабушки получали пенсию, которая уходила только на их хозяйство. Вся компания, в которой торчали парни, сразу заинтересовалась новой покупкой, но Исаков никого не подвозил, кроме своего лучшего друга, коим являлся Кирилл. Он сам не знал, как так получилось, просто в какой-то момент они перестали зависать с остальными ребятами около единственного магазина, а прогулки вдвоем стали чаще. Калашников радовался, ведь в этом была какая-то выгода, но скорые шутки про то, что парни встречаются, стали напрягать обоих. У них действительно была одна на двоих куртка, на которую оба копили кропотливо и с заботой, подрабатывая где только доставалось. Наконец, когда синий Adidas был куплен, Кирилл и Даня решили, что будут носить его через день, как настоящие друзья, но, очевидно, эта затея была не самой лучшей. Для того, чтобы развеять слухи о своей ориентации, Кирилл завел себе девушку. Карина была не самой красивой, определённо не доброй и уж точно не образованной. Она много курила и часто выпивала, но это не сильно заботило парня, в конце концов девушка не требовала много внимания, а иногда сама отказывалась от поцелуев и охотно отпускала Калашникова гулять с друзьями. Ее спокойно можно было бросить, а потом сойтись вновь, когда станет скучно, так делали многие, понявшие суть отношений с Кариной. Для Кирилла она была идеальной кандидатурой, иногда он даже катал ее на их с Даней мотоцикле, который они гордо называли общим, потому что так было принято у этих двоих. Когда парочка все же оставалась вдвоем, Карина много говорила, в основном о том, что ее мамаша снова не разрешает ей пить, а Кирилл молчал, лишь изредка вставляя свои слова и совсем редко смеясь. С Исаковым было по-другому: он болтал без умолку, о том, что в школе его называют очкариком, о своих любимых книгах и странных сверчках под окном комнаты, но всегда останавливался посреди истории и тут же, задумавшись на секунду, начинал рассказывать о чем-то другом. Рыжеволосый был суровым, даже немного хулиганом, но иногда Калашников видел в нем абсолютно противоположную личность. Даня любил детективы, свой мотоцикл, Adidas, кофе по утрам и хотел себе какую-нибудь значимую татуировку. Кирилл думает, что впервые это началось когда он обнял Данила. В самый первый раз поездки на мотоцикле, он абсолютно не знал за что держаться, поэтому опрометчиво обхватил друга и ткнулся лбом ему в плечо. Исаков от чего-то вздрогнул и выдохнул, но молчал, а затем просто поехал куда-то вперед. Возможно, это случилось когда они нашли пачку сигарет на поле, и Даня предложил закурить, хотя Калашников отнекивался. Данил поджег сигарету, чиркнув зажигалкой, и вдохнул, затягиваясь. Из его рта прорвалась струйка серого дыма, и Кирилл невольно засмотрелся. Очевидно, его друг воспринял это как-то по-своему и протянул Калашникову сигарету. Парень принял ее осторожно и затянулся тоже. Так они и курили одну сигарету на двоих, облокотившись на какие-то балки. После этого Кирилл подумал, что Даня определенно лучше, чем Карина. В третий раз это случилось на складе магазина, где работала мама Кирилла. Именно после этого жизнь Калашникова перевернулась с ног на голову. Парня оставили следить за товарами на складе, но что-то пошло не так, и они с Даней умудрились напиться, благо, магазин был закрыт и полностью в их распоряжении, а на дворе была почти ночь, и оба были абсолютно пьяны. Даня зачем-то крутил в руках огурец, говоря, что из него отменный салат, а Кирилл смеялся над ним, отвечая, что огурцы обычно добавляют в салаты с чем-то, а не просто так. Исаков только мотал головой и снова осматривал огурец. Калашников облокотился на стену напротив Дани и закрыл глаза. — Почему ты никогда не снимаешь очки? — вдруг спросил парень, все еще сидящий на полу напротив своего собеседника. — Ты глупый или да? Я же без них не вижу, у меня близорукость, — Даня отложил огурец в коробку и попытался сконцентрировать взгляд на Кирилле. — Насколько близко ты должен подойти ко мне без очков, чтобы увидеть так же, как в них? — Кирилл сам не знал, зачем спросил, но Даня вдруг снял очки, и Калашников подумал, что без них парню намного лучше. Его собеседник начал медленно приближаться. Кирилл прикрыл глаза всего на секунду, но когда открыл их, то увидел, что Исаков почти в миллиметрах от его лица, и парню совсем не обязательно было знать, что видит то Данил гораздо дальше, чем говорит, хотя, когда на тебя смотрят два, кажется, бесконечных зеленых глаза, хочется только молчать и смотреть в них долго, так долго, насколько это возможно. — Ты знаешь, что ты очень красивый, когда без очков? — Ты знаешь, что ты очень красивый, когда молчишь? — Даня облокотился на стену позади Кирилла, а тому показалось, что у него мир перед глазами плывет. Исаков пошевелил губами, будто пытался что-то сказать, а потом подался вперед. Прошло всего одно мгновение, прежде чем Кирилл понял, что их губы соприкоснулись. Испытанные в этот момент чувства описать было настолько сложно, что Калашников сам до конца не мог этого сделать. Всего секунда, одна чертова секунда, а затем Даня падает вниз, упираясь лбом в плечо Кирилла, а тому кажется, что все пошло не так. Исаков дышит ровно, тихо, даже неслышно, будто умер за долю секунды. Кирилл трогает его плечо, а парень все равно не просыпается. За пару мгновений до Калашникова доходит, что его друг отключился. Парень вздохнул, а затем снова прикрыл глаза. Где-то на улице луну закрывали облака, звезды были видны так хорошо, будто это было даже не лето, а морозная зима. Вдалеке слышался собачий лай, и было достаточно прохладно, даже для середины июня. В деревне, где жили парни, все уже давно спали, ведь основным населением там являлись бабушки, а так же изредка навещающие их внуки. Калашников тихо вышел на улицу, оставив друга где-то позади, и достал сигарету. Он курил редко с тех пор, но иногда, когда никто его не видел, он точно знал, что в кармане найдется пачка. Выпуская дымовые струйки в небо, Кирилл думал о том, что его жизнь только что дошла до переломной точки. Парень тронул свои губы кончиками пальцев, те до сих пор горели огнем. Он докурил сигарету, спрятал пачку в карман брюк и сел на выступ около двери. Глаза постепенно закрывались, и вот, наконец, под звуки проезжающей мимо машины Калашников провалился в сон. Утро выдалось трудным и быстрым. Кирилл заснул где-то около входа, а Даня так и пролежал всю ночь на складе рядом с коробкой огурцов. Пришедшая мать Калашникова разбудила обоих, не забыв прочитать пару нотаций, а затем вручила по пакету булочек. Выходя из магазина, Кирилл думал о том, что Даня выглядит слишком спокойно, будто ничего не было. Обоих, конечно, мучила жуткая мигрень, а в животе урчало так, что, казалось, вот-вот его вывернет наизнанку. Дом Калашникова был ближе, поэтому зайти позавтракать туда не составляло труда, к тому же, мать была на работе, а отчим вместе с дедом отвозили младшую сестру в детский сад. Сам дом был маленьким и деревянным, но внутри помещалось достаточно много комнат, а, учитывая новую пристройку, для большой семьи это место было вполне приемлемо. Исаков быстро вошел в постройку, чувствуя себя как дома, кинул ботинки у входа и растянулся на кухонном диване. Утреннее солнце било в окно, попадая на рыжеватые кудри и исчезая в них. На секунду Калашников засмотрелся на друга, который сейчас выглядел аки ангел, сошедший с небес, но быстро опомнился и принялся за еду. Готовка не была для парня чем-то особенным. Еще с раннего детства мать приучила его к самостоятельной жизни, а из-за большой загруженности взрослых на работе, Кириллу зачастую приходилось готовить самому, с недавнего времени в его обязанности вошел завтрак для маленькой сестренки. Об этом его увлечении знал только Даня, который сначала тихо посмеивался, приговаривая, что это бабская забава. Это продолжалось ровно до того момента, как Кирилл принес ему обычный омлет с овощами. Платой за молчание были редкие ужины или обеды, иногда перекусы, и совсем нечасто завтраки. Пару яиц и колбаса были брошены в сковороду, теперь дело осталось за малым — поставить чайник и соорудить несколько бутербродов. Все это не заняло много времени, поэтому совсем скоро по маленькой кухне разнесся запах жареных яиц и чая. Кирилл быстро поставил еду на стол и уже хотел позвать Даню, как вдруг заметил, что тот уснул. Видимо, ночь, проведенная на холодном кафельном полу, не прошла даром. Исаков тихо посапывал, одна его рука покоилась на груди, вторая же свисала с дивана. Его очки немного сползли на нос, от чего он выглядел будто ботаник, заснувший посреди библиотеки. Солнце все еще играло в его рыжих кудрях, исчезая в маленьких завитушках. Калашников медленно подошел к спящему, совершенно не зная, как его разбудить. Его рука коснулась кудрей, пропуская их через пальцы. Волосы оказались очень мягкими, даже приятными, хотя со стороны выглядели небрежно и сухо. — Вставай, спящая красавица! — парень дернул прядь рыжих волос, от чего Даня мгновенно проснулся, недовольно посмотрев на Калашникова. Тот в свою очередь заулыбался, а затем оба рассмеялись, как дураки. За столом они говорили о мотоциклах, о планах на день и о прочей, совершенно неважной чепухе. Они оба помнили о том, что произошло прошлой ночью. Они оба хотели уберечь друг друга от этого. Их общение продолжалось так же невинно и чисто, как было до этого. Они целыми днями гуляли, катались на мотоциклах, купались. Лето проходило быстро и незаметно. Последние недели августа настигли парней листком в старом календаре, как напоминание о том, что скоро это закончится, и Дане придется уехать в город. Его родители покупали ему форму, да и Кирилл часто ездил по магазинам за одеждой и другими школьными принадлежностями. Эти последние недели они провели почти в разлуке от друзей и друг друга, так как предстоящие школьные заботы ударили в голову. Наконец, когда все освободились, на дворе стукнула последняя неделя августа. В последний день встречи с Даней и другими ребятами, Денис — общий друг парней — предложил пожечь костер в лесу. Эта идея была небезопасной, но всем было на это плевать. В ту же ночь шестеро парней незаметно для всей деревни въехали в лес и остановились около речки. Темнеть стало рано, поэтому когда все было готово, еда и немного алкоголя разложено, а костер разожжен, уже стояла непроглядная тьма. Парни пили, закусывая бутербродами и чем-то еще, а время все шло и шло, в деревне гасли огни, люди засыпали, думая о завтрашнем дне, и абсолютно не знали о шестерых парнях где-то в лесу. После пары бутылок ребята пошли в разнос. Кто-то пел, кто-то курил, некоторые пили еще, а Даня играл на гитаре, по крайней мере пытался, так как руки его совсем не слушали. Кирилл стоял где-то в стороне и понимал, что его сносило. Сносило далеко отсюда, потому что в его голове был совсем не текст пресловутой песни, которую пели парни, а мальчик, держащий в руках гитару. Калашников смотрел на его пальцы, которые неуклюже двигались по струнам. В его волосах снова играли искорки огня, и от этого кудри казались огненно-красными. Песни все тянулись и тянулись, вот прошла военная, потом что-то о дружбе, и, наконец, Исаков запел о любви. — По минутам осыпается ожидание невозможного, — почти все уже спали, только Даня, Кирилл и Денис бодрствовали. Хотя о последнем сказать это было трудно, тот бубнил что-то себе под нос, лежа на траве. Вскоре этот бубнеж прекратился, и по тихому лесу разносился только один звук — песня Исакова. — Ранним утром просыпается от движенья неосторожного, — его чуть хриплый сонный голос раздавался в тишине огромного леса. Парень все пел и пел, нагнувшись над потухшим костром. — Как молчание ледяной зимы, нас закутало неизвестностью, — казалось, что песня бесконечная, даже гитара перестала звучать на ее фоне. — Здесь так долго друг друга искали мы, и, конечно, пропали без вести, — Исаков прекратил петь резко, будто его схватили за горло. Лес погрузился в тишину, совсем незаметно было то, что только недавно тут происходило. Кирилл стоял около крутого склона, прислонившись к сосне, в нескольких шагах от Дани. Он снова и снова воспроизводил у себя в голове его песню, а ее слова все больше и больше приобретали смысл. Он резко мотнул головой, чтобы отогнать ненужные мысли, но они упрямо маячили в его сознании. Он медленно присел рядом с другом. Тот перебирал пальцами в воздухе, будто ища невидимые струны. — Не знал, что ты поешь. При мне никогда так не делал. — Не очень то я это хорошо делаю. — Ты? Да тебе только на концертах выступать. Такого голоса у нас точно нет. Тебе его развивать надо, а ты куришь и пьешь, — Калашников укоризненно посмотрел на друга. Опьянения не было заметно, хотя голова немного кружилась. — Шутишь? — Исаков отложил гитару. — Нет, ты талантливый. В тебе есть все, что надо. Даже немного больше, — Даня поднял на него глаза, хотя в темноте это было почти незаметно. — Не слишком ли ты щедр на комплименты? — Парень усмехнулся и придвинулся немного ближе, оказываясь почти вплотную к Кириллу. — А что еще я могу сказать? До сих пор не понимаю, чем я тебя заслужил. С тобой интересней, чем с остальными, — Калашников чувствовал, что утопает. Утопает в болоте из собственных чувств, которые чувствовать просто не должен. Даня рядом молчал. Молчал, а потом резко подался вперед, касаясь губ друга своими. Время все шло и шло, в деревне давно погасли огни, люди спали и совсем не думали о двух парнях, которые, вдруг, поцеловались. Следующее утро выдалось тяжелым. Компания встала ни свет ни заря и почти рывком бросилась по домам. Никто не говорил друг с другом, только некоторые перебросились парой словечек, их мысли были заняты отъездами и злыми родителями. Даня и Кирилл в то утро видели друг друга моментами, когда все собирали бутылки и бросали в канаву, а потом, уже после, когда все ехали домой на мотоциклах, компании было плевать на то, кто кого везет, а поэтому мальчики оказались на разных сторонах дороги. Последующие моменты мелькали в памяти Калашникова, как сны: вот он приезжает домой, кричит ребятам что-то вроде прощания, затем идет ругань матери, недовольное бормотание отчима и много упреков за запах алкоголя, после уборка и головная боль. Очнулся Кирилл только тогда, когда в окно его комнаты постучал тот самый Денис. Парень быстро крикнул что-то матери и выбежал на улицу. — Ты чего, Дробот, с ума сошел? А если бы меня там не было? — Прости, это важно. Пошли прощаться, Данька уезжает, — Кирилла как обухом по голове. Он совсем забыл, что это, мать его, не бесконечное лето, в котором можно пить, гулять, кататься на мотоцикле и целоваться с другом где-то за углом. Он совсем забыл, что живет в гребаной реальности, где его почти счастье может закончиться. Они пришли на перекресток, где стояла библиотека, медпункт и маленький гараж. Там же остановилась машина Исаковых. Родители Данила сидели в машине, а сам парень облокачивался на нее. Рядом стояли все, кто еще был в деревне, те, кто еще не уехал. Их было всего пятеро. Они много говорили, в основном о том, что скоро уедут и остальные — вечером Денис и Илья, на завтра Саша и Гриша. На секунду Кирилл даже втянулся в разговор, как вдруг мама Дани постучала по двери автомобиля, оповещая о том, что им уже пора. Почему у всех появилось желание обнять Даню? Кирилл абсолютно не понимал, но был ли против? Каждый из парней подходил, хлопал Исакова по плечу, а затем рывком обнимал. Калашников остался последним. Когда он ступил вперед, время будто снова замедлилось. Вот Даня стоит в своем любимом синем Адидасе, а его кудри снова ласкает ветер, в очках переливается солнце, а в глазах что-то нечитаемое. Между ними буквально чуть больше метра, а воздух раскален до предела. Калашников чувствует, как дрожат пальцы рук, потому что он, черт возьми, помнит. Все помнит. А время все тянется, как вареная сгущенка, не желая отпускать обоих парней. Но вот, ветер снова растрепал чужие кудряшки, а по дороге пронеслось несколько листиков. Голоса сзади резко ударили громкостью, хотя ни на минуту не прерывались. Калашников сделал один шаг навстречу. Его рука легла на плече друга, а того будто током ударило, так сильно он вдруг дернулся. Кирилл даже не знает от страха или отвращения это произошло. Он резко притянул парня к себе, но не так, как другие. Даня уткнулся носом куда-то в плече, так как был немного ниже. Руки Кирилла сцепились за его спиной, и он даже не знал, что именно чувствует: страх, облегчение или абсолютную тоску? Ему не хотелось отпускать, ни тогда, когда он сам понял, что это происходит слишком долго, ни когда мать Исакова снова постучала по двери автомобиля. Только когда сам парень тихо прошептал ему на ухо что-то похожее на «отпусти меня», Кирилл отпустил. Исаков больше не смотрел на него, просто попрощался и сел в машину. Как только дверь за ним закрылась, автомобиль сразу тронулся, но даже тогда парень не обернулся. Листок упал на стекло машины, но Даня оставался недвижим. Парни кричали ему и махали руками, а он все смотрел вперед. И только когда Калашников на мгновение отвернулся, чтобы не чувствовать, тогда Даня поднял глаза. Парни засвистели, но он не слышал этого. Поворот скрыл машину от друзей, но они еще долго стояли на месте, провожая взглядом пустоту. Когда все разошлись по домам, Кирилл впервые в жизни остро почувствовал настоящее одиночество.