Путь через тернии

ни один вопрос, увы, не решен, и за окнами прячется от мира, как за решетками

Школьная суета обрушилась на Калашникова будильником первого сентября и бегающей по дому сестренкой, которая норовила отправиться везти брата на линейку вместе с папой, и поэтому хныкала, когда ей в очередной раз отказывали. Учебное заведение находилось в соседнем городке, минутах в двадцати езды на машине или получасовой трясучке в автобусе. Кирилл попрощался с отчимом около калитки школьного забора и зашел на территорию, вдыхая еще совсем летний запах травы и елового леса, в котором частично и находилось здание. Вокруг мельтешили первоклашки и их родители, огромная толпа уже собралась у входа, изредка в ней появлялись и тут же исчезали таблички с номерами классов, среди которых необходимо было найти родной 11 А. Поиски увенчались успехом из-за одного одноклассника Калашникова, который, заприметив знакомого, затащил его ближе к остальным. Стоя в толпе, Кирилл оглядывался вокруг, чтобы хоть чем-то себя занять. За одиннадцать лет учебы он так и не завел себе друзей, точнее, друзья у него были, но все ушли после девятого класса и разъехались по городам в поисках счастья, оставив парня под натиском матери, из-за которой тот и пошел учиться до самого конца, абсолютно не зная программы. Среди умных и имеющих цели одноклассников он чувствовал себя неуютно, будто бы все вокруг смеялись или осуждали его, возможно даже относились с жалостью к тому, кому светит необратимая пересдача. Неожиданно прямо перед лицом задумавшегося Калашникова вырос незнакомый парень и протянул ему руку. — Семен Пышкин, — проговорил он звонким голосом, немного наклоняясь вперед. — Я твой новый одноклассник, знакомлюсь со всеми. — Пышкин? А чего не Плюшкин? — съехидничал Кирилл, чуть приподнимая уголки губ. — Меня Кирилл зовут, — он пожал протянутую руку. — Калашников, — чуть погодя продолжил парень. Новый знакомый лучезарно улыбнулся и исчез в толпе, видимо выискивая с кем еще можно завязать недолгий диалог. — Ну и экземпляр, — вслух произнес Кирилл. — А мне кажется он такой милый, знакомства новые заводит, старается же, — тихо ответил рядом незнакомый девичий голос. Калашников обернулся на звук и увидел невысокую девушку в черном платье с белым воротничком. Она прижимала к груди букет ирисов и смешно пыталась поправить сползшие на серединку носа очки, которые немедленно спускались обратно на свое место, стоило ей только опустить руку. Незнакомка тоже подняла на парня глаза и виновато улыбнулась, как будто бы стыдилась того, что влезла в небольшой монолог Кирилла с самим собой. — Ты тоже новенькая? — небрежно бросил парень. — Да, меня Кристина зовут, Катуркина, — улыбнулась девушка, чуть прищуривая свои кошачьи глаза. На секунду очки снова сползли на нос, оголяя изумрудно-зеленую радужку, и Кирилл от изумления чуть приоткрыл рот, забыв представиться в ответ. Напротив него стояла точная женская копия Исакова, даже волосы девушки были такими же приторно-рыжими, от чего на солнце блестели металлическим блеском. Кристина поправила косичку, заметив, куда направлен взгляд нового знакомого. — Странно волосы лежат, да? — Нет, я просто, — Калашников не нашел, что сказать, поэтому встряхнул головой, уходя от наваждения, и все же представился. — Кирилл. — Калашников, я слышала ваш разговор с этим парнем, — девушка хотела сказать что-то еще, но заиграли праздничные фанфары, и она замолчала, обращая внимание на импровизированную сцену у школьного крыльца. Дождавшись поздравлений директора и пропустив все младшие классы вперед, 11 А зашагал в свой кабинет, находящийся на третьем, последнем этаже старой советской школы. Кирилл приземлился за четвертую парту третьего ряда, которую занял еще в седьмом классе вместе со своим другом Сашей, они гордо охраняли свое законное место от одноклассников, иногда достоинство парты приходилось отстаивать в драках, но в итоге друг ушел после девятого в колледж, оставив Калашникова полноправным хозяином парты, правда теперь, сидя на ней в гордом одиночестве уже целый год, Кирилл про себя жалел о таком рьяном отстаивании места, ведь садиться с ним никто не хотел из простого принципа. Классный руководитель, встав у доски, завела обычную вступительную речь, которая повторялась из года в год и несла в себе всегда один и тот же смысл. Неожиданно стул рядом с парнем подвинулся и на него приземлился лучезарный утренний новенький. — Плюшкин, у меня тут не пекарня, ты чего? — не удержался от колкости Калашников, пытаясь сдержать радость по поводу того, что ему не придется снова весь год куковать одному и умирать от скуки. — Ты показался мне интересным, да и другие места уже заняты, — просто ответил новый сосед и моментально погрузился в учительский монолог, будто бы слышал его первый в своей жизни раз. Кирилл вместо этого оглядел забавного знакомого. Они были почти одного роста, но абсолютно разного телосложения: худой Калашников выглядел совсем болезненно на фоне подтянутого Семы. Парень вообще напоминал героя плохого подросткового романа: светлые волосы, голубые глаза, немного загара. Антураж портили следы от проблем с кожей практически на всем лице и искусанные в кровь губы, а еще серый клетчатый пиджак накинутый на белую рубашку. Пышкин в этой старой забытой в лесу школе выглядел слишком по-городскому и даже держал себя как-то вычурно, очень выделяясь среди обычной деревенской шпаны. Кирилл на секунду подумал, а нужны ли ему вообще такие знакомства? На фоне соседа он выглядел как минимум бедно, а как максимум — глупо, хотя, наверное Семен смотрелся бы так с любым из своих новых одноклассников. Кристина сидела через ряд от них вместе с Катей Ковальской, учившейся тут с первого класса, но особо не разговаривала с соседкой, оживленно оглядывая кабинет. Ее взгляд остановился на Калашникове, и она легонько помахала ему под партой, улыбаясь одними уголками губ. Парень ничего не ответил, только отвернулся и уставился в бубнящую учительницу, думая о том, что этот учебный год, кажется, будет отличаться от всех прошедших в этом здании лет.

***

В это время в школе, где учился Исаков, давно шел классный час. Парень упрямо пытался вникнуть в слова педагога, как он всегда делал это, но сегодня что-то мешало ему уловить даже пару связных предложений. Одноклассник, сидящий рядом, без умолку болтал с кем-то из класса, и этот гул вокруг совсем не оставлял шансов сосредоточиться. Дане было банально скучно наблюдать за теми же лицами вокруг себя, которые он видел одиннадцатый год подряд. Каким-то образом из их класса все, кроме одного мальчика, пошли до самого конца, может быть ребята просто хотели получить высшее образование и скорее съехать из небольшого подмосковного города Куровское, который был известен только благодаря вокзалу и хлебзаводу. Новеньких не было, в такие места редко приезжают люди, в основном жители наоборот стремятся найти себе местечко получше, желательно в столице в ста километрах от привокзального городка. Исаков тысячу раз проклинал судьбу за то, что родился в этом недвижимом месте, его душа жаждала приключений, разбитых коленок, гулянок до рассвета и чего-то ещё, но чего именно парень понять не мог. Он как будто тосковал по лету, которое так стремительно закончилось, унеся вместе с собой мнимую свободу и безнаказанность. Внутри было пусто, отсутствие чего-то мешало держать голову холодной, вот только чего не хватает Даня додумать не мог или попросту не хотел. Исакову жала школьная форма, натирали ботинки, а тоска внутри и вовсе терзала так, что хотелось биться головой о стены. Увы, но избавиться от всего этого он был не в состоянии, а поэтому просто лежал, уткнувшись лицом в согнутые руки. Изредка в него попадали бумажки, ручки или локти одноклассников, но скоро это прекратилось, так как учителю все же удалось успокоить класс. Глаза парня потихоньку перестали различать чью-то зелёную рубашку впереди и доску, а потом и любые цвета вовсе, и он провалился в беспокойный сон. Даня стоит около тех самых балок, у которых они с Кириллом в первый раз закурили. На дворе знойное лето, вдалеке виднеется лес, протыкая безоблачное небо верхушками темнеющих острых сосен, ветер колышет траву на бесконечном зеленом поле и разносит вокруг запахи цветочного разнотравья, сзади доносятся звуки деревни и стрекотание цикад. Исаков оборачивается и видит Калашникова, стоящего рядом в белоснежно-чистой рубашке, по которой, словно маленькая кровяная капелька, стекает пятнистая божья коровка. — Тут так красиво, не знал, что в нашей деревне есть такое место, — Даня кладет голову на плече Кирилла, а от того веет теплом и чем-то домашним. У Исакова в голове только одна мысль — это единственное, что сейчас происходит правильно. Будто бы не было школы минуту назад, не было шума, волнений, даже поцелуев с Калашниковым, а вот сам парень, как ни странно, стоит рядом, и Даня уверен, что именно так и должно быть, всегда. — В нашей деревне есть много чего красивого, — отвечает Калашников и позволяет парню ткнуться носом себе в плечо, будто бы в этом нет ничего необычного. Исаков чувствует безнаказанность, поэтому нежится, наслаждаясь теплыми лучами, и наблюдает как солнечные зайчики блуждают по чужой загорелой ключице. — Только скоро это все уничтожат. — О чем ты? — вместо ответа Кирилл лишь кивает в сторону леса, и Даня видит, как зеленые ветки елей отделяются от деревьев и берут в окрепшие руки автоматы, рассыпаясь по полю точно стая птенцов куропатки. — Фашисты, — раздается сзади. Обернувшись, Исаков видит вместо поля черную линию фронта, слышит стрекотание пулеметов прямо под своими ногами, вокруг суета и люди пачками падают под пулевыми очередями. Небо над головой тучится и гремит, а Исакову страшно до дрожи в коленках, когда он слышит приказ идти в бой. Выступающая армия — тоже своеобразная грозовая туча, такая темная, что сливается с небом, и уже непонятно куда ты стреляешь — в чью-то голову или в каплю дождя. Совсем рядом мелькает белое пятно, и Исаков поднимает глаза, пытаясь разглядеть хоть что-то в беснующем круговороте. Посреди поля стоит Калашников, словно наблюдает за всем вокруг. Дане хочется крикнуть, чтобы друг поскорее убирался оттуда, но слова комом застревают в пересохшем горле. Как в замедленной съемке на рубашке Кирилла проступают кровавые пятна, будто художник мажет краской по белоснежно-чистому холсту. Парень неестественно выгибается, пытаясь ртом поймать последние глотки воздуха, и падает на пожухлую траву. Исаков выбегает из окопа, даже не боясь пули, а за его спиной уже пропадают солдаты, пропадает линия фронта, и вновь распускается цветочное лето, оживают далекие Слободки, только Калашников, закрытый высокой свежей травой, безжизненно белеет впереди. Даня падает рядом, сдирая кожу, и хватает чужую голову, укладывая на колени. С губ друга скатывается кровяная капля, и весь он такой мертвенно-бледный, только глаза с живостью разглядывают все вокруг, пытаясь запомнить за доли оставшихся минут. — Они же не могли убить тебя, это бред какой-то, — Исаков по карманам рыщет в поисках хоть чего-нибудь, что может немного помочь, но в брюках нет ничего, даже платка, чтобы прикрыть раны. — Это ты убил меня, — хрипло произносит умирающий. — И нашу дружбу уничтожил на том складе. — Но я не хотел, Кир, я не хотел целовать тебя, — беспомощно вскрикивает Даня. — Я просто упал, не удержался на руках. Это шутка была, я не думал целовать тебя. — Тогда почему ты сразу не отстранился? Почему на следующий день не сказал мне, что это шутка? Зачем ты целовал меня второй раз? — вопросы сыпались громовым набатом, заставляя Исакова сжиматься в комок. Голос шел будто бы отовсюду, и даже зажатые руками уши не помогли не слышать вездесущих слов. — Почему сейчас ты бы повторил то, что произошло? — Кирилл дышит тяжело, грудь вздымается с каждой минутой все реже, а Даня даже сказать ничего не может, потому что не знает ответов на заданные вопросы. Горло дерет от подступающих слез, а глаза упрямо разглядывают Калашникова на коленях: губы чуть приоткрыты, взгляд направлен в небо, на щеке остались капли крови, которые Исаков стирает, прикасаясь к немного грубоватой коже. Кирилл тут же на него смотрит, а затем улыбается, только выходит у него это болезненно, изломанно. Так улыбаются родители в падающем самолете своим крохотным плачущим детям, уверяя, что скоро все станет хорошо. Вдруг парень вперед тянется, губами чужих губ касаясь, а во рту такой реальный привкус крови, что Даня верит в то, что это не сон. Безнадежно отдается поцелую, понимая — дальше ничего не будет. Калашников отстраняется, шепча что-то похоже на прощание, а потом падает без сил на землю. За секунду Даня ломается, исступленно трогает чужие щеки и губы, пытаясь уловить уходящее живое тепло. Внутри остается только пустота и боль, от безысходности Исаков кричит, задыхаясь от слез, и рвет рыжие кудри руками, только бы совсем ничего не чувствовать. — Что мне сделать, чтобы вернуть тебя? — безнадежно отчаянно выдавливает он, роняя соленые капли на посеревшее лицо. — Проснись, — отвечает покойник, не разжимая губ. Даня отскакивает, но тут же чувствует под рукой что-то невероятно твердое и погружается во тьму. Исаков просыпается от того, что сосед по парте теребит рукав его рубашки. Парень отмахивается шуткой, мол, вовсе он и не спал, просто с закрытыми глазами лучше информацию воспринимаешь, а сам пытается утихомирить сердце, колотящееся в груди. Воспоминания о сне отрывками всплывают в сознании, и все четче становятся услышанные вопросы. Даня не знает ответов, Дане страшно. Даня — маленький мальчик, случайно откусивший шоколадную конфету и в итоге съевший ее без остатка. Исаков смыкает в замок трясущиеся руки и думает, что нормальные парни таких снов не видят, хотя вряд ли они когда-либо вообще целовали своих лучших друзей в губы, пусть даже неосознанно оба раза. Даня думает, что если бы все было обычной шалостью, то не занимало бы столько места в его голове. Исакову хочется отмотать время назад и сделать все по-другому, но он не понимает, что именно хочет изменить: вообще не знакомиться с Кириллом, не сближаться с ним, не целовать его никогда или, наоборот, объяснить все сразу после той ночи на складе и будь что будет, попробовать сделать это на трезвую голову и понять — что же оба чувствуют? Даня заливается краской от мысли, что по-настоящему целовался с Калашниковым, действительно касался его губ своими, не стыдясь этого. Ветерок из открытого настежь окна остужает горящие щеки и приносит в класс запах ушедшего лета. Исаков снова закрывает глаза и вдыхает аромат дождя и пыли, который навевает воспоминания о дороге в лесу, где они с ребятами прятались от дождя под мохнатыми лапами елей. В тот день деревья не спасли друзей, и все промокли до нитки, поэтому пошли купаться в ближайшую речку, как только ливень немного затих. Даня отлично помнил этот день: и то, как они ехали домой на велосипедах, и ругань родителей за мокрую одежду, и, конечно, Кирилла, которого сносило течением из-за излишней худобы. Одна картинка из прошлого сменяется другой, погружая парня в тихую спокойную дрему.

***

Кирилл стоял у окна, смотря на качающийся под порывами ветра лес. Его мысли блуждали где-то между желанием поскорее вернуться домой и безграничной скукой, которая, казалось, заполнила собой все помещение. Коридор третьего этажа был предельно тих, так как на нем в основном учились пятиклашки, уроки которых закончились, и те разошлись по домам. Неожиданно кристально чистую тишину помещения разбило эхо шагов, доносящихся с лестницы. Звук быстро перебежал в коридор, отбивая по полу одному ему известный ритм. Калашников обернулся и тут же быстро отступил ближе к подоконнику, так как в паре метров перед ним материализовался Пышкин со своей неизменной улыбкой во все тридцать два. Кирилл недоверчиво оглядел нового знакомого, его уже начинал пугать оптимизм парня, который был заметен от него за версту. — Ну что, Кирилл Калашников, стоишь тут, грустишь, вроде как. Не хочешь немного поболтать? — слишком воодушевленно сказал Сема, чуть приподнимаясь на носочках. — Скажи, что ты принимаешь, чтобы все время быть настолько позитивным? — с некоторым пренебрежением ответил Калашников, усаживаясь на подоконник. — Принимаю убеждение о том, что нужно общаться с людьми так, как хочешь, чтобы общались с тобой, — улыбнулся тот. — Две таблетки этого средства каждое утро, и будешь таким же веселым, как я. — Забавный ты, Плюшкин, — искренне усмехнулся шутке Кирилл. — Но со мной можно и по-проще, я не собираюсь к тебе плохо относиться, да и светиться радостью, как ты, желанием не горю. — Думаешь, я переигрываю? — уже более сдержанно ответил Пышкин, напряженно сводя брови к переносице. От такой резкой перемены тона Калашников опешил, но тут же подметил, что напряжение между ними спало, будто бы собеседник чуть приспустил маску и показал свое истинное лицо. — Определенно да, тебе надо быть проще. Будь, как я. — Парнем без друзей? — съязвил Семен, немедленно испугавшись своих слов. — Во-первых, не наглей, — беззлобно сказал Кирилл. — Во-вторых, ты мой друг, как минимум, — при этих словах на лице блондина расцвела искренняя теплая улыбка, и сам он как-то засветился после услышанного. — Ты вообще откуда приехал? Не выглядишь, как местный. — Я из Москвы. — Оно и видно, — улыбнулся Калашников подтверждению своей догадки. — Ну, признавайся, вы там в Москве грохнули кого-то всей семьей или банк ограбили? — ответом послужил полный непонимания взгляд. — Я к тому, что никто в здравом уме не будет переезжать из столицы в такое Богом забытое Подмосковье. — Мой отец все проиграл, — печально ответил Пышкин. — И квартиру, и деньги. Мама развелась с ним и привезла меня сюда, потому что тут жила моя бабушка, ради нас она совсем переехала в деревенский дом, а я перевелся к вам. — И как тут тебе? — сконфуженно спросил Кирилл, испугавшись, что надавил на больную тему. Однако собеседник не выглядел обиженным или смущенным. — Странно, в Москве школы совсем другие, да и люди тоже. — Тут скорее ты странный, еще и со своей хлебобулочной фамилией. Смотри, тебе же за неделю прозвище придумают. — Тогда, пусть моим прозвищем будет Плюшкин, — весело ответил парень, протягивая Кириллу булочку из столовой. — Ты откуда ее взял? — удивился Калашников. — Они у меня сами появляются в руках, волшебным образом, — рассмеялся Пышкин, доставая из кармана вторую булку. Кирилл хотел ответить что-то еще, но его внимание привлекла Кристина, идущая в сторону двух друзей. Сема при виде девушки на секунду застыл и стал активнее пережевывать булочку. — Кирилл, — строго сказала девушка, игнорируя взгляд Пышкина на нее. Из-за резкой остановки ее очки снова слетели на половину носа, и она тут же поправила их элегантным движением руки. — Меня выбрали старостой, а я не могу понять где учительская, чтобы забрать журнал, — получив короткие объяснения о местонахождении кабинета, Катуркина ушла, взмахнув рыжими косичками напоследок. — Скажи, она так похожа на кошку, да? Особенно глаза, — задумчиво произнес Кирилл, как только одноклассница скрылась за поворотом. — На кошку? Да она похожа на, — но парень не нашел, что сказать, и только беззвучно открывал и закрывал рот, в надежде подобрать слова. — На идеальную девушку Семена Плюшкина, в которую тот уже по уши влюбился, — закончил за него Калашников, слезая с подоконника. — Чего? Ну ты у меня сейчас получишь! — возмутился Сема, устремляясь вслед за убегающим по коридору Кириллом.