Путь через тернии

то, что их связывало, было гораздо больше того, что их разделяло.

— Кирилл, если мы опоздаем, то я точно на тебя нажалуюсь кому-нибудь, — недовольно бурчал Пышкин, пытаясь не поскользнуться на заледеневшей дороге. — У нас же математика первым уроком, как ты мог проспать? — Сема злобно покосился на идущего позади друга, который пытался на ходу поджечь кончик сигареты, чтобы закурить. — Ты же мог меня не ждать, Плюшкин, чего злишься теперь? — спокойно ответил он, убирая никотиновую палочку обратно в пачку. Друг хотел что-то ответить, но чуть не упал, поскользнувшись на замерзшей луже, и под хриплый смех Калашникова пошел дальше молча. На улице стояла морозная середина декабря, и Кирилл старался не думать о том, насколько быстро пролетело время: он помнил долгую неделю болезни после ночевки, возвращение в школу, а остальная половина ноября и начало зимы расплываются в его сознании смазанными картинками. Калашников определенно любил это время года, несмотря на то, что практически все три месяца мерз в огромной не по размеру куртке, которую откуда-то достал отчим еще в прошлом году. Ему нравилось ощущение предстоящего праздника, покалывание кожи от мороза, заледеневшие пальцы, нравилось смотреть из окна на покрытое снегом поле за домом, которое всегда сверкало на солнце, словно бриллиантовое полотно, даже работать на таком холоде ему нравилось — был в этом какой-то особый шарм, приносивший удовольствие. Сема, шедший рядом, к провинциальной зиме относился скептически: в Москве никогда не было настолько больших сугробов, и температура редко опускалась до такой отметки на столбике термометра, поэтому купленное еще в городе зимнее пальто парня не грело, и он брел в школу насупившись, пытаясь спрятать в шарф свой раскрасневшийся нос. Парни опаздывали на алгебру по вине Кирилла — он не успел на автобус и прождал следующего еще пятнадцать минут, чем жутко вывел Пышкина из себя. Друг до сих пор не знал, что Калашников живет в деревне, поэтому в ложь о неуслышанном будильнике запросто поверил, но нотации читать не прекратил. Школа встретила друзей долгожданным теплом и кучкой столпившихся на первом этаже первоклашек. Быстро сняв куртки, парни поспешили на урок, в первую очередь по инициативе Семы — Калашников предпочитал вообще не ходить на уроки, когда опаздывал. — Здравствуйте, Нина Алексеевна, — Пышкин не успел сказать что-то еще, столкнувшись в дверном проеме с Кристиной и моментально застыв: девушка не подняла на него глаз и не поздоровалась, быстро выбежала из класса и скрылась за поворотом на лестницу. Кирилл нахмурился — ему показалось, что он видел слезы на чужой щеке и снова эти надломленно дрожащие руки. Парень хотел развернуться и догнать подругу, но тут же встретился взглядом с учительницей математики, стоящей у доски. — Ты тоже видел, что она плакала? — шепотом спросил Пышкин, садясь за парту, Калашников только молча кивнул в ответ. — Пацаны, вы не в курсе, что произошло? — на парте спереди сидели Артем и Антон — близнецы, которые во всем старались полностью походить друг на друга, чего Кирилл абсолютно не понимал, так как, по его мнению, актуально это только до пятого класса, а потом смотрится, как минимум, странно. — Ты о чем? — повернулся один из братьев. — Почему Кристина выбежала? — нетерпеливо продолжил Калашников. — Тут такое сейчас было, — сказал второй близнец, полностью разворачиваясь и не обращая внимание на учительницу, что-то писавшую на доске. — Ей Димас сейчас столько всего наговорил, причем ни за что: она ему то ли домашку не дала списать, то ли еще что-то, а он сразу ей — дура, уродка очкастая, зубрилка. Короче, гадости разные, Нины Алексеевны не было в классе, а мы как-то, — Артем остановился и переглянулся с Антоном, — побоялись ему перечить, он же нас двоих в стенку впечатает. — Чего он сделал? — громче нужного сказал Пышкин, бросая переписывать задачу с доски. — Я ему покажу, где раки зимуют. — Успокойся, Сем, ничего ты ему не покажешь, — отозвался Кирилл, выискивая Диму глазами. Парень сидел за последней партой и скучающе листал ленту в мобильнике. Двухметровый спортивный одноклассник действительно с легкостью победил бы и Пышкина, и близнецов, и, тем более, самого Калашникова, однако, несмотря на физическую силу, Дима был глуповат и достаточно простодушен, он не общался ни с кем из класса, но имел парочку таких же, как и он, друзей в параллели. — Нина Алексеевна, можно выйти? — учительница недоумевающе на него посмотрела, видимо пораженная такой наглостью. — Смотри, Пышкин, если ты так и не начнешь ничего делать, я у тебя ее уведу просто из принципа, блять, — раздраженно прошептал другу Кирилл перед тем, как встать из-за парты и выйти. Сема ничего не ответил, он только открывал и закрывал рот в недоумении, но, все же поняв смысл услышанного, с силой сжал руку в кулак, но не от злости, а от подступившей к горлу обиды, которая скапливалась в уголках глаз солеными каплями. Пышкин хотел встать, выбежать из класса, найти Кристину и успокоить ее, обнять, сказать что-то ободряющее, размазать этому Диме нос, в конце концов, но он не мог. Нечто тяжелое в словах Калашникова прибило Семена к стулу и не давало сдвинуться с места, как будто, если он встанет сейчас, то сделает это не потому, что хочет, а потому, что Кирилл сказал ему это сделать. Пышкин закрыл глаза и на секунду представил, что Калашников начнет встречаться с Кристиной, но воображение совсем не рисовало таких картинок — друг всегда стоял отдельно от девушки, никогда не выказывал к ней романтических чувств, даже в произнесенной им фразе был намек на то, что Катуркина ему не более, чем друг. Я у тебя ее уведу чисто из принципа. Сема открыл глаза и нахмурился, успокоившись. Кириллу Кристина не нравилась, и он точно не был способен на то, чтобы увести ее. Парень вздохнул с облегчением, но со стула не встал — момент был потерян, а прийти сейчас к ним двоим значило только в очередной раз показать, что Пышкин проиграл одну из битв в войне со своей нерешительностью. — Такая ты, Катуркина, плакса, — негромко говорил Калашников, поглаживая подругу по голове. Он сидел на сцене в актовом зале, а девушка стояла на школьном полу, уткнувшись головой ему в живот и тихо всхлипывая. Кристина уже не плакала, но ее все равно немного трясло, и дыхание периодически сбивалось. Кирилл заметил, что одноклассница все время как-то неестественно ломалась, стоило соленым капелькам коснуться ее щек. Всегда яркая, гордая и жизнерадостная, она странно сжималась и будто бы совсем переставала существовать, обхватывая себя руками в импровизированных объятиях, низко опускала голову и ощутимо дрожала, будто бы что-то пыталось вырваться наружу из ее груди и билось о ребра в неистовом желании разорвать их. Калашникову девушка напоминала маленькую Соню, которая так же плакала, свернувшись клубком, на руках матери или его самого и терла кулаками глаза, в невозможности справиться с горькой обидой или болью она тоже тряслась и вздрагивала, подавляя рвущиеся наружу всхлипы. Кирилл опустил глаза на Кристину, обнимавшую его, и вдруг отчетливо понял, что перед ним стоит абсолютный ребенок, парня даже пробило на негромкий смех. — Прости, я не над тобой, — ответил он на непонимающий взгляд заплаканных глаз. — Вам обоим надо вырасти, вы же еще совсем маленькие, — почти неслышным шепотом проговорил Калашников, ставя подбородок на чужую макушку, но практически сразу одернул себя — Кирилл ведь и сам не был взрослым. Воспоминания о глупых обидах, необдуманных действиях будто бы окатили парня ледяной водой. Несмотря на внешний облик, Калашников внутри оставался младше того, каким хотел казаться, он курил, ругался матом, пил, работал время от времени, умел грамотно составлять бюджет, чтобы не голодать в тяжелые времена, но тосковал по ласке абсолютно всегда. В груди неприятно заскребло от внезапно пришедшего осознания: Кирилл ко взрослой жизни совсем не готов и решать свои проблемы он не в состоянии. Впереди ждало поступление, выбор профессии, экзамены, работа, в конце концов семья, но в голове парня словно не существовало ничего кроме сейчас. — Делай, что должен, и будь, что будет, — уже в полный голос сказал он. — Что? — ответила успокоившаяся Кристина, вытирая остатки слез. — Мне так батя сказал однажды, — безрадостно сказал Калашников. — А к чему это? — К тому, что сейчас мы пойдем и набьем Диме ебало, — Кирилл спрыгнул со сцены и направился в класс, Катуркина поспешила следом, не зная, стоит ли отговаривать друга от драки. Урок уже подошел к концу, и одноклассники сновали по кабинету в поисках способа скоротать перемену. Пышкин нервно теребил тетрадный лист, так и не начав повторять домашнее задание по русскому, он поминутно поднимал глаза на дверь и, в конце концов, решил выйти в коридор, но на самом выходе из кабинета столкнулся с Калашниковым. — Зови классную, Плюшкин, — бросил тот, не останавливаясь и проходя дальше в сторону задних парт. — Что? — непонимающе отозвался Сема, вздрагивая от того, что в него влетела бегущая Кристина, на ходу поправляющая очки. — Я говорю, зови классуху, — уже крикнул Кирилл, переводя дыхание. — Дим, можно тебя на пару слов? — продолжения разговора Пышкин не слышал, так как побежал искать классную руководительницу. Только добравшись до конца коридора, он уловил девчачий крик, а после глухой удар о дверь кабинета, остальные звуки разлетелись в эхо на лестничном пролете, заглушенные его собственными шагами.

***

— Эй, Давид, ткни Исакова под ребро, он совсем меня не слышит, — Даня ловко увернулся от чужого циркуля, которым одноклассник чертил окружность, и снова вперил взгляд в пустой тетрадный листок. Отличником Исаков не был, скорее претендовал на хорошиста, но за две недели до каникул его внимание стало рассеянным, и он начал часто пропускать условия задач мимо ушей или вовсе бросал делать какую-либо работу, если она у него не получалась. Он приедет к Кириллу всего через две недели. Эта мысль невероятно радовала и необъяснимо пугала: парень до сих пор не знал, как вести себя с другом. Их общение могло вернуться в прежнее русло, только если Калашников не помнил (или не хотел помнить) произошедшего, в противном случае, все каникулы были обречены на неловкое молчание или неприятные разговоры. Даня мотнул головой, растрепывая рыжие кудри, и посмотрел в тетрадь соседки по парте, но и там не обнаружил никаких записей, поэтому спокойно вернулся к созерцанию своего пустого тетрадного листа. — Эй, ты сегодня сам не свой, что происходит? Выкладывай, — сказала на перемене Ленка Молчанова, демонстративно поворачиваясь корпусом к Исакову и складывая руки в замок, будто бы приготавливаясь выслушивать длинный монолог. — Лен, не мешай, я читаю, — отмахнулся от соседки по парте парень и продолжил чтение книги. — Ну расскажи, ну пожалуйста, — Лена обиженно поджала ярко накрашенные губы и карикатурно склонила голову, от чего туго завязанный хвост спал ей на плечо. — Молчанова, ты бы лучше произведение читала, а не со мной возилась. Тебя же первой спросят. — Что за произведение? — Мертвые души. — Достоевский? — Ага, Пушкин, — засмеялся Даня, поправляя очки. Он пытался сосредоточиться на тексте, но читал одну и ту же страницу уже несколько раз, пытаясь уловить смысл написанного. — Это Гоголь, к твоему сведению, — девушка окончательно поникла и уткнулась в свой учебник. Наконец, прозвенел звонок, класс заполнился учениками. Лену действительно спросили первой, и она умоляюще посмотрела на Исакова, пытаясь прочесть ответ на его шепчущих губах. Поняв бесполезность своей затеи, Даня открыл учебник на нужной странице и ткнул пальцем куда-то в ее середину, Молчанова прочитала несколько абзацев и села, получив «заслуженную» четверку и тут же принимаясь обнимать соседа по парте в порыве благодарности. — Прекрати, Лена, — упрямился он, но девушке все же удалось уловить еле заметную улыбку на чужих губах, поэтому она окончательно засияла и бесцеремонно улеглась на плече Исакова, прикрывая глаза. Многие в классе думали, что Молчанова — и есть новая девушка Дани: они всегда были вместе, общались практически неразлучно, гостили друг у друга, о чем Лена неустанно выкладывала истории в Инстаграм, и, несмотря на внешнее различие и частые препирательства, Исаков не имел никого ближе подруги в родном городе, поэтому только он знал, что ее сердце отдано первокурснику местного университета — Леше Петровскому, в которого та влюбилась еще будучи маленькой девятиклассницей, но тщательно это скрывала. Даня тоже скрывал от Молчановой причину своего беспокойства — постоянные навязчивые мысли и тревожные сны, на фоне приторно-влюбленной Лены он казался себе еще более ненормальным, чувство собственной неправильности сжирало его изнутри, хотелось выговориться, услышать слова поддержки или вразумления, но банальный страх того, что подруга откажется от него или разболтает всем его секрет, заставлял парня молчать, все больше и больше утопая в пучине из собственных сомнений. — Вера Борисовна, можно выйти? — громче нужного сказал парень и, получив утвердительный ответ, выскочил из класса. Из зеркала в школьном туалете на Исакова смотрел обычный школьник: рыжие кудри, спадающие на лоб, очки, за которыми медленно гасла зеленая радужка, рубашка с одной расстегнутой пуговицей, ничего не выдавало внутреннего беспокойства, кроме чуть трясущихся кончиков пальцев. Даня взял себя за подбородок и приблизил лицо к стеклу, осматривая со всех сторон, но признаков изменений не нашел, однако смотреть в собственную зеленую радужку дольше секунды не смог — что-то внутри оттолкнуло его, нечто запретное в глубине бездонного зрачка все-таки посмотрело на него в ответ и оскалилось. — Что с тобой не так? — тихо отдалось от стен, отражение промолчало, только уголок обкусанных губ на секунду дрогнул и брови чуть сошлись к переносице. Исаков ухмыльнулся и, взъерошив себе волосы, закрыл глаза, облокачиваясь руками на раковину. Он вспомнил летнюю ночь, вспомнил склад магазина, песни под гитару, затуманенное алкоголем сознание, и вдруг перед глазами ясно предстал Калашников, такой, каким Даня привык его видеть: несуразный, вечно неловкий и до глупого простой деревенский парень, что-то в груди всколыхнулось и затеплело, будто бы небольшое солнце залезло в грудную клетку и сидело под ребрами, изредка пульсируя. Исаков представил девушку, одну из самых красивых, что у него была, с хорошей фигурой, милым лицом и абсолютно блондинистыми волосами, он вспомнил их поцелуи и ласки, вспомнил обещания в любви и вдруг со страхом осознал, что совсем ничего не чувствует. Воспоминание о пьяном поцелуе с Кириллом смешалось с мыслями о прошлом, и Даня отчетливо увидел перед глазами, как вместо белой девичьей шеи целует загорелую, всю в россыпи родинок, шею Калашникова. Нечто внутри оборвалось и упало в район поясницы, солнце в груди не выдержало и надломило парочку ребер, от чего Исакова затрясло. Он вновь посмотрел в зеркало и уже не увидел там себя: из отражения смотрело черное нечто с рыжими волосами, ничего, что осталось от прошлого, больше не было. — Что с тобой не так, мразь? — громко сказал Даня, эхо отразилось от стен, но вдруг дверь туалета открылась, впуская толпу семиклассников вместе со школьным звонком, и парень отпрянул от раковины, заглядывая в зеркало последний раз: на него испуганно смотрел кто-то с зелеными глазами, из зрачка которых ехидно улыбалось пугающее черное нечто. — Что-то ты задержался, — сказала Молчанова, не глядя на друга. — Может объяснишь, что случилось? — Лен, как ты думаешь, я больной? — тихо спросил Исаков, хотя класс давно опустел. — Что? — непонимающе спросила девушка. — В каком смысле больной? — вместо ответа парень достал из заднего кармана брюк помятый календарик с пятнадцатью зачеркнутыми числами и положил на парту, пытаясь скрыть все еще дрожащие руки. Он считал дни до отъезда с самого начала декабря, считал дни до того, как увидит Кирилла в растянутой домашней кофте и трениках, летящего ему навстречу с объятиями. Так было всегда: Калашников хлопал его по плечу, рывком обнимал, а потом они начинали болтать без умолку обо всякой чепухе. Даня поймал себя на мысли, что скучает по прикосновениям Кирилла, даже простого дружеского рукопожатия физически не хватало. — Что это? — Я считаю дни до встречи с Кириллом Калашниковым, мы договорились встретить вместе Новый год, — начал Исаков, намереваясь рассказать подруге всю историю, чтобы снять тяжелый груз со своих плеч. — Дань, то, что ты считаешь дни по какому-то мятому календарику, не делает тебя больным, успокойся, — пожав плечами, сказала Лена и отвернулась, что-то выискивая в сумочке. Уверенность Дани пропала мигом, рассказывать больше ничего не хотелось, поэтому он убрал календарь в карман, бережно разгладив его перед этим, чтобы окончательно не порвать. — Она не поймет, — пронеслось у него в голове. — Если даже Лена не понимает, то насколько противным Кириллу я стану, когда он узнает, что я такой? — Исаков обессиленно повел плечами, пытаясь согнать наваждение. — В конце концов, он же не узнает об этом, если я не скажу? — уже вслух сказал он, но в ответ получил только недоумевающий взгляд Лены, которая, немного подумав, покрутила пальцем у своего виска и заливисто рассмеялась.

***

— Ну ты и дурак, — протянула Кристина, смачивая вату новой порцией перекиси. Калашников ничего не ответил, только поморщился, когда девушка вновь приступила к обработке его виска. Идея подраться с парнем почти в два раза больше тебя самого была не самой лучшей из соображений Кирилла, однако, несмотря на погрешность в расчетах, он отделался достаточно легко: разбитой о дверь головой, кровоточащей губой и разорванными на коленке джинсами, а также вызовом матери в школу, который та, в силу занятости на работе, как всегда проигнорирует. Диме досталось меньше — Калашникову даже не удалось сдвинуть его с места, только ударить в район плеча и тут же отлететь в противоположную сторону. Конфликт все же был улажен мирно, и парни под чутким руководством завуча пожали друг другу окровавленные руки. — Не надо было драться, я бы ему все простила, — Катуркина в последний раз приложила вату к коже, убирая остатки засохшей крови. — Это моя дружеская обязанность, — отозвался Кирилл, поднимаясь, чтобы подойти к зеркалу. — Теперь тебя еще и на педсовет вызовут, за драку, — добавил Пышкин, сидя на кушетке и медленно болтая свисающими ногами. — Не отправят, — спокойно ответил Калашников. — Пиздец, я еще больше стал на урода похож, — добавил он, разглядывая себя в отражении. Лицо парня уже было испещрено мелкими бытовыми шрамами: какие-то остались с детства, какие-то он заработал прошедшим летом, а некоторые, казалось, возникли сами по себе, без причины; и россыпью родинок, плавно перетекающих на шею. Теперь на виске красовалась свежая рана: разодранная о железную дверь кожа неприятно топорщилась, область вокруг покраснела и нарывала, принося тупую боль, капельки крови все еще образовывались внутри и медленно выходили наружу, скатываясь по щеке и исчезая в районе подбородка. — Шрам останется, — констатация неприятного факта заставила поморщиться. Кирилл брезгливо взял себя за шею рукой и медленно, словно боясь, повернул голову, чтобы лучше рассмотреть новое увечье, на ладонь упала пара красных капелек. Калашников отпрянул от зеркала, будто обожженный, и еще сильнее нахмурил лоб, от чего кожа на виске растянулась, кровь побежала новым потоком. — Дай мне, я сам вытру, — парень отобрал у подоспевшей Кристины перекись и тут же вылил ее на рану, раздалось неприятное шипение. — Больно, блять. — Не бойся, ты и так красивый, — искренне желая помочь, сказал Сема и подал другу последнее бумажное полотенце. — Она тебя и таким полюбит, — сам того не подозревая, Пышкин надавил на самое больное в душе Кирилла, поэтому тот ничего не ответил, только состроил некое подобие улыбки и сдержанно кивнул, прикладывая полотенце к ране. — Она? — заинтересованно спросила Катуркина. Девушка любила узнавать подробности из жизни новых друзей, а информация о личной жизни Калашникова была ей особенно интересна — Кирилл был добрым и милым, он умел поддержать и всегда приходил на помощь, но парень был абсолютно одинок, даже в компании одноклассников. Кристина замечала его скучающий или задумчивый взгляд, когда парень находился мыслями где-то не с ними, а с кем-то другим, она ловила мимолетные улыбки в экран чужого телефона и сгорала от любопытства, кому они были посвящены. — Подожди, тебе что, кто-то нравится? — зеленые изумрудики за оправой очков загорелись. — Это вообще-то личная информация была, — серьезно ответил Калашников, недовольно посмотрев на Сему, последний заметно стушевался, понимая, что сказал глупость. — А как ее зовут? — любопытство девушки было уже не унять, воспользовавшись предоставленной возможностью, она решила выпытать все, что сумеет. — Ее зовут, — Кирилл на мгновение замер, пытаясь вспомнить, как исковеркал имя Исакова на женский лад. — Даша, — ответил за него Пышкин, не обратив внимания на странную паузу. Катуркина, наоборот, застыла, держа в руках пустую упаковку полотенец, нечто странное, случайно появившаяся догадка вертелась у нее в голове и с каждой минутой рождала все больше и больше вопросов — Кирилл не назвал имя, потому что не знал его. — Я принесу еще полотенец, у тебя уже кровь на воротник затекла, — как ни в чем не бывало продолжил Сема и, получив утвердительный кивок, выбежал из медкабинета. — Ты ведь соврал ему? — медленно начала Кристина, садясь на кушетку. Ее голос чуть подрагивал от волнения, очки сползли на половинку носа, но девушка не спешила их поправлять. — Нет ведь никакой Даши, так? — Из меня такой плохой актер? — Ты слишком замялся, когда придумывал ей имя, — улыбнулась Катуркина. — Кирилл, скажи, — продолжила она, чуть помолчав, — я тебе нравлюсь? — Нет, — почти сразу отозвался Калашников, ожидая этого вопроса. Он не собирался говорить девушке правду про Даню, но и врать о мнимой возлюбленной не хотел — как минимум, после замеченной запинки это было бессмысленно и вызвало бы еще больше подозрений. — То есть, — попытался выкрутиться парень, — нет, конечно, — собравшись с силами начал он, — Кристин, — Кирилл полностью повернулся к девушке, откладывая грязное полотенце на стул, та сидела, сложив руки в замок, и терпеливо ждала ответа. — Конечно же ты мне нравишься, — за дверью раздался приглушенный скрип, но парень не обратил на него внимания. Пышкин, державший в руках новую пачку бумажных полотенец, облокотился на стену и медленно сполз вниз, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. Привычный мир за секунду успел разрушиться и погаснуть, стены коридора резко утратили все цвета, и приторный желтый высох, превращаясь в неприятную серую массу. Семе хотелось плакать, хотелось вбежать в медкабинет и забрать оттуда Катуркину или выгнать Калашникова, объяснить все самому и быть, наконец-то понятым, но в голове вставала неизменная таблица побед и поражений: Пышкин ни разу не успокоил ее, ни разу не защитил, — ни один бой в этой мнимой войне он не выиграл. В ушах неприятно запищало, и парень, пытаясь скрыть рвущуюся наружу боль, собраться с силами и войти в ненавистный теперь кабинет к людям, которым он больше не нужен, схватился на волосы и тихо зашипел, сжав зубы, но так и не услышав обрывок брошенной за дверью фразы, — но только как подруга. Мне ни одна девушка не нравилась, никогда, так что извини, но ты классная, я рад, что знаю тебя теперь, — Кирилл улыбнулся, пытаясь сдержать волнение, Кристина тоже молча переваривала услышанное. — Подожди, неужели ты такой? — девушка встала и подошла ближе к другу, Калашников пытался понять по ее глазам, какой ответ она ожидает услышать, но упрямые стекла в оправе словно закрыли собой зрачок, оставив только черную пустоту вместо него. — Я не знаю, — честно ответил парень, следя за сменой чужих эмоций. — Можешь выйти, если я тебе противен теперь, — добавил он. Однако, Катуркина не вышла, она даже не поморщилась, услышав неожиданное признание Кирилла, зеленая радужка снова вынырнула из бездонных зрачков и туманно заблестела. — Спасибо тебе, что сказал, мне это важно, — дрожащим голосом проговорила она и прильнула к Калашникову, обнимая того со всей своей девичьей силой, по-детски вжимаясь лицом ему в грудь и закрывая глаза, только чтобы показать свою благодарность. Кирилл обнял подругу в ответ, пытаясь прийти в себя — его потряхивало, и от волнения подкашивались ноги, но он сказал это, в первую очередь он признался в этом самому себе, а во вторую — его п р и н я л и таким, какой он был (или стал?). В груди вместе с чувством тревоги разрасталась неожиданная радость, и долгожданный уголек спокойствия вновь начинал неистово тлеть. — Я полотенца, — входя сказал Пышкин, но тут же осекся, увидев обнимающуюся пару с искрящимися от счастья глазами на дрожащих от волнения ногах, — принес.