Путь через тернии

блуждает душа в прохладе ночной в надежде однажды вернуться домой

Стрелки часов приближались к девяти утра, когда Калашников наконец-то открыл глаза. Пару минут он лежал, прислушиваясь, но в квартире стояла идеальная тишина, не нарушаемая даже звуками с улицы — создавалось ощущение, что время вокруг остановилось. У Кирилла от недостатка сна болела голова, ломило ноги и спину, но, по сравнению со вчерашним днем, его состояние заметно улучшилось, парень практически без труда дошел до кухни и налил себе стакан воды, а затем обессиленно рухнул на стул. Калашников не помнил, как именно заснул, будто после фразы оператора все в миг отключилось и провалилось в темноту. Постепенно воспоминания о разговоре стали заполнять голову, и у Кирилла возник лишь один вопрос — почему Даня так и не договорил? Исаков мог перезвонить, написать сообщение сразу после разговора или утром, но телефон упрямо показывал отсутствие новых уведомлений. Рыжеволосый явно хотел сказать что-то про тот день, что-то несомненно важное, но он не сказал. Видимо, решимость парня пропала, а может это были козни судьбы, но, тем не менее, Даня больше не писал, хотя был в сети несколько минут назад. Калашников взъерошил короткие волосы и вздохнул, оглядываясь по сторонам, и заметил записку, прикрепленную к холодильнику магнитом. «На плите кастрюля с овсянкой, лекарства около чайника, пирожки на второй полке под крышкой» — Бля, Пышкин, мы в Союзе что-ли живем, чтобы ты мне записочки писал? — усмехнулся Кирилл, но жест заботы оценил, друг ведь не поленился встать пораньше и приготовить завтрак, хотя Калашников знал, как сильно Сема не любит просыпаться раньше обычного. В ожидании закипающего чайника парень задумался о том, как провести день и, не без радости, отметил, что состояние вполне позволяло безопасно добраться до дома. Ему безусловно нравилось у Пышкиных: в квартире было тепло, уютно, друг всегда находился рядом, но в родной деревне скучала сестренка и мама, стояла жесткая, но привычная и комфортная кровать, за окном вместо тишины всегда раздавался собачий лай. Кирилл позвонил матери за завтраком и предупредил о своем сегодняшнем возвращении, за что тут же получил нагоняй — дома ему всегда рады, а отвлекать от работы звонками все же не стоит. Калашников помыл посуду, ополоснул лицо холодной водой и снова залез под теплое одеяло — хоть озноба и не было, но болезнь все еще давала о себе знать слабостью и постоянной сонливостью. Он уже почти провалился в сон, когда в голову вдруг пришла неожиданная идея, быстро схватив телефон, Кирилл набрал знакомый номер. — Алло, Калаш, что случилось? Названиваешь мне каждый день, соскучиться успел? — Еще бы, смотри не зазнайся. У меня просьба к тебе. — Опять покатать вас до города на машинке? — Чуть не угадал, я заболел, можешь подкинуть до дома? — Ты на сигаретах разоришься с такими просьбами. Я подъеду, адрес напишешь? — Да я и не знаю адрес, — вдруг опомнился Калашников. Он хотел написать Пышкину и спросить, но тот никогда не сидел в телефоне на уроках, а номер мобильного Кирилл за пару месяцев знакомства так и не узнал. — Подъезжай к моей школе, а оттуда звони. — А школу твою я как найду? — Не ошибешься, тут виднее ее только церковь, все, бывай, — Кирилл скинул звонок, не дослушав возмущенный бубнеж друга, и с головой нырнул под одеяло, утыкаясь носом в подушку. Тепло и мягкая постель заставили парня задремать, и через пару минут в комнате послышалось равномерное посапывание. Илья нашел школу быстро, Калашников был прав — не заметить такое здание в крохотном городке невозможно. Парень остановился напротив старого облезшего зеленого забора и вышел из машины, чтобы покурить. Холодный осенний ветер трепал его волосы и мешал зажечь сигарету, постоянно задувая маленький дребезжащий огонек. Илья осмотрел пространство вокруг и усмехнулся, подумав, в какой же глуши учится его друг: старая советская школа, здание которой наполовину уходило в лес, городок, больше напоминавший деревню, с одной только достопримечательностью — златокупольной церковью. — Да, Калаш, я бы за такую жизнь душу продал, — тихо сказал парень, выпуская дым. Он посмотрел в одно из школьных окон и вдруг улыбнулся широчайшей улыбкой, а затем поднял руку и помахал кому-то, гася недокуренную сигарету, тут же потянулся в карман за новой. Из оконного проема на него ошарашенно уставился Сема, рядом с которым стояла неизвестная Илье девочка. — Сем, ты чего учебники уронил, тяжело? — участливо поинтересовалась Кристина, переводя взгляд с Пышкина на кучу книжек на полу. — Кого ты там увидел? Друг твой? — Знакомый, — еле слышно проговорил Сема, пытаясь понять не кажется ли ему. Он протер кулаками глаза и снова с силой всмотрелся в стоящего у машины — темные волосы, красная рубашка в клетку, поверх тонкая куртка, в руках неизменная сигарета и ехидная улыбка — сомнений оставалось все меньше. — Что он тут делает? — Так может он к тебе и приехал, раз вы знакомы? — спросила Катуркина, принимаясь собирать учебники и перекладывать их на подоконник. — Сомневаюсь, — сказал Пышкин, провожая глазами Илью, который садился в машину, докурив вторую сигарету.

***

Даня проснулся в начале девятого, и первой его мыслью было то, что он опоздает на контрольную по физике. В окно барабанил дождь, свидетельствующий о скором наступлении середины ноября. Ливень в последнее время стал частым гостем города, что не особо радовало его жителей. Исаков медленно поднялся с кровати, осознавая, что спешить некуда, даже если он бегом побежит в школу, то на первый урок уже не успеет. Дом парня находился в трёх остановках от учебного заведения, но последний автобус перед перерывом ушел около пятнадцати минут назад, а идти пешком было слишком долго и высока была вероятность промокнуть до нитки в первые десять минут пути. Дома было уютно и тепло, а на улице мокро и противно, шлёпать по лужам даже до остановки совсем не было желания. Голова Дани медленно приходила в рабочее состояние, поэтому кипяток в кружку он наливал на автомате, всё ещё находясь где-то за пределами своего сознания, окончательно он проснулся только тогда, когда одна из непослушных рыжих кудряшек залезла ему в глаз и загородила рисунок на чашке. Парень стряхнул её и осмотрелся по сторонам. Как оказалось, в прострации он съел тарелку хлопьев, внутри стало не по себе от того, что это действие прошло мимо сознания, и Исаков даже не мог вспомнить, как взял ложку в руки. Чай в чашке с какими-то цветами был горячий, и пить его было совсем уж невозможно. Единственным верным решением казалось просто посидеть в телефоне, а затем медленно направиться в школу, возможно, даже успеть ко второму уроку, если повезет. На панели уведомлений светилось пару смс от одноклассников. Исаков разблокировал телефон, вместо привычного главного экрана перед глазами оказался журнал исходящих и входящих вызовов. Воспоминания о ночном разговоре вмиг вернули Даню в реальность, в голове замаячили тысячи разных вопросов, но ясно выделялся только один: почему Исаков так и не сказал ничего о той злополучной летней ночи? Вопрос на него нашелся почти сразу — Даня не знал, как объяснить другу свой поступок, потому что сам до конца не разобрался в нем. Он мог сказать все, как есть — поцелуй вышел случайно, Исаков не преследовал такую цель, просто подвернулась слабая от выпитого рука; но ответов на большее Даня не имел, он не мог объяснить, зачем целовал Кирилла еще раз, не случайно, а с твердым намерением сделать именно это. Наверняка Калашников задал бы еще тысячу вопросов, которые до сих пор оставались неразрешенными в головах обоих парней. Исаков подошел к зеркалу, висящему над раковиной в ванной комнате, и пристально вгляделся в свое отражение. Напротив него стоял все тот же Даня, как и день, месяц, год назад: те же непослушные рыжие кудри, веснушки в районе носа, очки, за которыми прячется зеленая радужка. Исаков закрыл глаза и погрузился в воспоминания: он смотрит на потолок склада, разглядывает изредка мигающую лампу, вокруг которой вьются мошки, тихо жужжа. Калашников сидит напротив, пытается ровно поставить бутылку на пол, чтобы не разлить ее содержимое. Он — друг, самый близкий из всех, кто окружает Даню. Рыжеволосый ни о чем не думает, ничего не анализирует, он расслабляется и отдыхает, позволяя мыслям течь в произвольном потоке. Парни разговаривают о какой-то чепухе, Исаков не может вспомнить суть разговора, но злополучный вопрос впечатывается в память намертво. — Почему ты никогда не снимаешь очки? — Даня помнит, как снял их, как приблизился к другу, чтобы напугать того, пошутить, по-дружески, он сделал бы так с каждым из своих друзей, но рука упрямо подгибается, от резкого движения и наклона темнеет в глазах, и последнее, что помнит парень — сухие теплые губы, секунда, а потом темнота. Исаков резко открывает глаза и понимает, что из зеркала на него смотрит уже совсем другой человек: не прошлогодний Даня, а совсем новый, неизвестный ему самому человек, поселившийся в исаковском теле. Он вспоминает Кирилла и в груди тянет от мысли, что тот когда-то узнает о чем думает его лучший друг. Калашников с той душной летней ночи совсем не поменялся, остался таким же простым, как и был, Даня не допускал даже мысли о том, что Кирилл сомневался в себе после того случая. Исаков провел рукой по своей шее, подбородку, затем дотронулся до губ и резко отдернул пальцы. Он думал о тех поцелуях весь сентябрь, пытался осознать свои чувства, даже проанализировать то, что в теории может чувствовать Калашников, но всё это было зря. Зеркало в ванной показывало ему чужого человека: не Даню с будущим, с семьей, с понимающими родителями, а неизвестного никому парня, который одним случайным прикосновением губ испортил себе жизнь. — Нормальные парни после смазанного поцелуя не чувствуют себя отвратительными, Дань, — вслух сказал Исаков, обращаясь к незнакомцу в отражении. — Блять, автобус, — тут же вспомнил он, мигом вылетая из ванной комнаты.

***

— Когда уже придет твой сожитель? — спросил Илья, допивая вторую чашку чая. — Скоро, последний урок закончится минут через двадцать, — ответил Кирилл, смотря на часы. Ему становилось хуже, таблетки помогали слабо, снова появилась температура, из-за этого мысли смазывались, а сил разговаривать совсем не оставалось, поэтому друзья сидели практически молча. — Я ведь видел его из окна, когда около твоей школы стоял, — начал Илья. — Забавный парень, чем-то мне моего бывшего напоминает, только более угловатый, как будто ребенок во взрослом теле. — Кого напоминает? — спросил Калашников, делая вид, что не расслышал сказанного. — Парня, с которым я встречался пару лет назад. — Чего? — уже осмысленно задал вопрос Кирилл и тут же вскочил с места. — Ты с парнями встречался? — Ну да, а ты разве не знал? — спокойно отозвался друг, залпом допивая остатки чая в кружке. — Откуда я мог это узнать? — Все парни в нашей компании об этом знают, Калаш, — усмехнулся Илья. Калашников ошарашенно моргал, пытаясь понять, что он только что услышал, информация до больного сознания доходила медленно, не желая восприниматься. Мозг упрямо игнорировал очевидный факт — человек, сидящий перед ним, его друг Илья, встречался с парнем и, судя по его спокойному внешнему виду, он не стеснялся этого и не видел ничего плохого в таких отношениях. — Ты гей что-ли? — вопрос повис в напряженной тишине. — Значит так, говорю один раз, больше повторять не буду, — сказал Илья и тоже встал из-за стола. — Мне все равно с кем спать и кого любить, и также все равно кто из моих друзей с кем спит, поэтому если тебя что-то не устраивает или я резко стал тебе противен после моих слов, то я могу прямо сейчас отсюда свалить и больше никогда не попадаться тебе на глаза. Только учти, Калаш, что я такие вещи не забываю, и потом унижаться перед тобой и приходить на помощь не собираюсь. — Я просто спросил, успокойся, — ответил Кирилл, впервые чувствуя агрессию, исходящую от друга. — Ты же другим человеком не стал от этого. — Надеюсь на твое благоразумие, — серьезно ответил Илья, но тут же продолжил в своей обычной манере, — теперь ждем твоего дружка и едем в родное село, эти зеленые стены меня уже довели до ручки, — неожиданно раздался звук открывающийся двери, и в коридор ввалился запыхавшийся Пышкин, на ходу снимающий с себя куртку. — Кирилл, ты не поверишь, кого я увидел сегодня из школьного окна, — прокричал Сема, отряхивая мокрые от дождя на улице волосы. — Не меня ли? — ответил ему Илья, появляясь в кухонном дверном проеме. Пышкин застыл с открытым ртом посреди собственного коридора, он открывал и закрывал рот, пытаясь что-то сказать, но на ум ничего не приходило. Стоящий впереди человек явно не был его галлюцинацией. — Чего застыл, принимай гостей. — Я сейчас все объясню, — из кухни наконец-то вынырнул Кирилл. Он быстро пересказал Пышкину все, что произошло за время его отсутствия в школе, вплоть до приезда Ильи в квартиру. — Короче, я сейчас поеду домой, — Сема противиться желанию друга не стал — скоро должны были вернуться его родители, да и дел по дому накопилось немало, из-за ухода за Калашниковым парень забил на домашние задания и уборку. Кирилл неторопливо собирал свои вещи, температура не спадала и мешала сосредоточиться, Илья молча ждал его в коридоре, обводя взглядом квартиру Пышкина. — А зачем ты стоял у школы? — вдруг спросил появившийся из кухни Сема, нарушая тишину. — Тебя высматривал, сладкий, — сказал Илья и тут же заразительно громко рассмеялся, глядя на изменившееся выражение лица знакомого, который за секунду перешел от удивления до смущения и теперь стоял неподвижно, не зная, куда себя деть. На помощь другу пришел Калашников, вынырнувший из комнаты с рюкзаком. — Я подожду в машине, не тормози. Пока, Плюшкин, надеюсь, что мы еще увидимся, — на прощание уже добродушно, без издевки улыбнулся Илья и вышел за дверь. — Спасибо за ночевку, было классно, — Кирилл застегнул куртку. — Увидимся завтра. — Пока, — все еще сконфуженно ответил Пышкин. — Напиши, когда доедешь до дома, — добавил он перед тем, как захлопнулась входная дверь. Его слова эхом отдались в пустом помещении подъезда.

***

С того момента, как автомобиль отъехал от дома Пышкина, Калашников не произносил ни слова. Друг, сидящий за рулем, теперь казался кем-то другим, не чужим человеком, но открывшимся с абсолютно новой стороны. Кирилла съедали вопросы, но он не был уверен в том, насколько правильно будет задавать их и не разрушит ли это крепкую дружбу между парнями. С одной стороны он понимал, что, раз Илья доверил ему эту информацию, значит наверняка рассчитывал на какие-то вопросы со стороны, с другой — как оказалось, Калашников единственный не знал этот факт из биографии друга. Автомобиль двигался медленно, словно назло, из-за прошедшего дождя на дороге образовались пробки, поэтому парни периодически сидели в тишине, даже музыку включить никто не решался. Илья выглядел спокойно, но слишком сосредоточенно, это было заметно на его извечно-беззаботном лице: брови чуть сошлись к переносице, губы изредка кривились, будто бы водитель усиленно над чем-то думал, он ни разу не посмотрел на Кирилла за время поездки и ни на секунду не спускал с руля руку, вцепившись в него так, что костяшки пальцев слабо побелели. Калашникову не было страшно находится в одной машине с неправильным парнем, в глубине души он понимал, что друг таким был и до этого разговора, но никогда не проявлял к нему романтических чувств и не делал никаких намеков, беспокоиться было не о чем, но недосказанность все равно давила мертвым грузом, вжимая пассажира в мягкое автомобильное сиденье. — Слушай, Ил, — начал Кирилл, не выдержав очередной тишины, когда машина остановилась на светофоре. — А как ты это понял? — Илья заметно напрягся и еще сильнее нахмурил брови. — Что тебе парни нравятся. — Знаешь что, — ответил водитель слишком резко и громко, — если тебе сейчас неприятно или страшно, если ты мне собрался нотации читать о том, что я еще молод и гублю свою жизнь, что это все забавы и с возрастом пройдет, то можешь смело выходить из машины и идти куда собирался, я такого уже наслушался по самое горло. — Успокойся, — примирительно сказал Калашников, приподнимая руки. — Я не собираюсь тебя отчитывать, просто мне интересно, вот и все, — он немного помолчал. — Я, блять, не каждый день узнаю, что мои друзья с парнями встречались. — Не знаю я, как это понял, — чуть успокоившись, все же ответил Илья. — Так всегда было, никогда для меня девушки от парней особо не отличались. Есть красивые девочки, есть красивые мальчики, и есть такие, с которыми я бы хотел спать, которых я бы хотел себе заполучить. Тут же не в теле дело, понимаешь? Какая разница, что у тебя в штанах, если в душе пусто. — А батя твой, как на это отреагировал? А бабушка? — Отец мне никогда не говорил ничего по этому поводу, ты же знаешь, ему абсолютно побоку, что я делаю и с кем я, главное, чтобы слушался его и не сдох раньше времени. Бабушка не знает, — коротко пояснил он. — А мама? — Не знаю, никак, — холодно отозвался Илья, сворачивая на деревенскую дорогу. За окном начали мелькать знакомые Кириллу пейзажи: поле, лес вдалеке, местный магазин и библиотека, наконец, автомобиль остановился около старого покосившегося домика, в окнах которого приветливо и по-родному горел свет. — Ладно, Калаш, бывай, еще увидимся. — До встречи, — сказал Калашников, выходя из машины. — И спасибо, что рассказал мне, — Илья только улыбнулся, но ничего не ответил. Маленькое жилище встретило парня особенным теплом, о котором он так мечтал, а так же сестрой, которая тут же повисла у него на шее. Маленькой Соне всегда нравилось обнимать брата, хотя она в свои четыре года прекрасно понимала, что ему с ней абсолютно неинтересно. Сначала Кирилл и вправду старался избавиться от обязанности сидеть с девочкой, но после первого же года привык и даже полюбил ее. Соня была похожа на брата: такая же тощая и высокая, с карими глазами и темными волосами. Она любила бегать, подвижные игры, просила Калашникова читать ей сказки про принцесс и храбрых рыцарей, а самой главной мечтой в её маленькой жизни было научиться кататься на велосипеде. Парень поднял ребенка над землей и закружился, кухню наполнили радостные детские визги, но надолго его не хватило, он все еще был болен, а после поездки его клонило в сон. Калашников прошел в свою комнату и тут же упал на кровать, простыни пахли родным порошком из местного магазина. В голову невольно пришел момент позапрошлого лета, когда на этой самой кровати Исаков мучил Кирилла щекоткой. Тогда всё казалось таким простым и беспечным. В комнате было много друзей и они играли в бутылочку на желание. Почему желанием Ильи оказалась щекотка своего соседа, сидящего слева, и почему выпало оно именно Дане, стоит только гадать. В голову Калашникова часто приходила мысль, а как бы они вели себя, если бы ситуация была такой же? Если бы они поцеловались два года назад, а не сейчас? Смог бы Кирилл так же смеяться, не обращая внимания на друзей, смог бы заметить немного задравшуюся футболку и оголенный пупок, смог бы он просто лежать в кровати с Даней, находится с ним так близко? Ответ на все эти вопросы был один. Калашников бы не смог. От этого осознания по телу пробегали мурашки, потому что, черт возьми, сколько людей целовались по пьяни, а потом просто жили дальше, так же оставаясь друзьями? Почему именно он больше не может нормально смотреть на Исакова, почему звонит ему посреди ночи, почему вообще думает о нем? В голове давно был ответ на этот вопрос, Кирилл и сам не знал, почему вообще до сих пор мучает себя тем, что пытается найти своим чувствам какое-то объяснение. Калашников очнулся от мыслей из-за резкой и крупной дрожи — его снова начал бить озноб, захотелось поскорее избавиться от уличной одежды и залезть под одеяло. На полпути к шкафу Кирилл вдруг заметил какое-то движение слева от себя и тут же подумал, что в комнату незаметно пробралась маленькая сестра, но когда парень повернулся, то впечатался взглядом в собственное отражение. Калашников в своей комнате зеркал не держал, потому что не видел смысла в самолюбовании, поэтому удивился, увидев странную находку. Вещь, очевидно, принес отчим, который вечно таскал в дом разные предметы, чтобы потом, через время, унести их обратно или кому-то продать. Кирилл остановился и пристально вгляделся в свое отражение. Калашников определенно не был красивым: почти весь живот и руки его были в шрамах от постоянной беготни в детстве, разбитых о дорогу коленок, веток деревьев, от тяжелой деревенской работы; на плече красовалось большое родимое пятно, которое почти слилось с кожей из-за полученного летом загара, все руки и ноги были усыпаны огромным количеством маленьких родинок. Кирилл никогда не привлекал красивых девушек, потому что он сам был весь какой-то нескладный и несуразный, как будто непропорциональный: высокий и худой, с округлой головой и короткой машинной стрижкой. За окном ударила молния, по комнате разнесся гром, отрывая парня от созерцания собственных недостатков. Кровать грела заледеневшие тело и душу, Калашников пару минут нежился и наслаждался домашним теплом, но, пересилив желание уснуть, все же взял в руки телефон. Он снова не знал, что делает и зачем, пальцы сами печатали злополучные буквы. Это было похоже на ломку, которую он не мог побороть и просто следовал сигналам своего тела. Мобильник предательски глючил, не желая набирать нужные буквы, но в конце концов, текст все же оказался в чате. Калашников закрыл глаза руками и укрылся одеялом с головой. По стеклу барабанил дождь, убаюкивая, и уже через пару минут по комнате разнеслось равномерное посапывание. Vkontakte Сообщение от Кирилл Калашников «Я дома Если тебе интересно» Vkontakte Сообщение от Данил Исаков «Конечно интересно» «Дебил» «Я за тебя волновался»