Часть 1
26 сентября 2021 г., 00:08
Глава 1.
Лето было в самом разгаре: воздух был густым и влажным, насекомые лениво перебирались от цветка к цветку. Земля была сухой из-за отсутствия дождя; однако трава была полита. Она выглядела сочно-зеленого цвета, мягкой и манящей, для того чтобы устроиться на ней. Птицы пели на верхушках деревьев, укрытые от резкого солнечного света. Это был чудесный день, солнце светило с ясного голубого неба, ни облачка не было видно. В парке кипела жизнь, куда бы ни взгляни, люди прогуливались, грелись на солнце, играли в футбол, выгуливали свою собаку. В воздухе слышался смех. Молодая девушка со своими родителями, бабушкой и дедушкой расположились на одеяле посреди поляны. Гермиона пила свой лимонад, пока ее родители весело болтали друг с другом. У них был пикник, в корзинке хранились еда и напитки. Гермиона вместе с родителями навещали бабушку и дедушку, которые жили в Глостере, в нескольких часах езды от Лондона, где она жила. Они приезжали сюда каждое лето, это была их ежегодная поездка на природу. Ее бабушка и дедушка, Генри и Сьюзен, не знали о ее магии, в отличии от ее родителей Хелен и Френка Грейнджер. - Как дела в школе, дорогая? - спросила Сьюзен. - Замечательно, бабушка, - радостно ответила она. Ей так хотелось поделиться с ними своими воспоминаниями и опытом. - Гермиона – лучшая в своем классе – сказала Хелен с гордостью в голосе и убрала кофейного цвета - так похожего на цвет волос самой Гермионы - прядь волос за ухо. - Конечно, она такая, наша Гермиона - умная девочка, - похвастался Генри, заставив Гермиону покраснеть, но в то же время заставив ее еще немного выпрямить спину - Ты все еще дружишь с... Робби? Тот парень, с рыжими волосами, и, хм, Хариссон, у которого темные волосы?- спросила Сьюзен. Гермиона прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться. - Да, бабушка, Рон и Гарри - мои лучшие друзья, - сказала она с улыбкой, игравшей на ее губах, когда она подумала о своих друзьях. Они были братьями, которых у нее никогда не было, и она нежно любила их. - Ты бы их обожала, бабушка, мы почти все делаем вместе Сьюзен широко улыбнулась. - Конечно. Но, дорогая, разве нет кого-то особенного? я не могу представить, чтобы кто-то не интересовался такой хорошенькой девушкой, как ты. Гермиона подумала о Роне, о небольшом и незначительном флирте, который у них был в течение нескольких лет, но в конце концов они решили, что им будет лучше остаться друзьями, они поняли, что их чувства были платоническими, и в свете возвращения Волдеморта два года назад у них не было времени строить отношения. Война приближалась раньше, чем ожидалось, и они должны были быть готовы – Дамблдор взял на себя ответственность начать их обучение, понимая, что ни Рон, ни она не позволят Гарри самостоятельно сражаться с Волдемортом. Весь пятый год они обучались Окклюменции (Гарри был ужасающе плох, Рон был на удивление хорош), невербальным заклинаниям, продвинутым дуэлям с Безумным Глазом и приготовлению зелий (Снейп научил их всему, что знал о приготовлении зелий, в том числе тому, как повысить эффективность зелий. Гермиона была в восторге, в отличие от Гарри с Роном), все это делалось в тайне, поскольку мерзкая горгулья Амбридж наблюдала за каждым их движением по замку. Опыт, который они приобрели во время обучения пригодился Гарри в начале того лета, поскольку его навыки Окклюменции все так же оставляли желать лучшего. Он начал спасательную миссию, чтобы спасти Сириуса, которую они в конечном счете провалили, так как Беллатриса кинула Сириусу в спину Смертельным Проклятием. Им удалось самостоятельно отбиться от Пожирателей Смерти, в результате чего появился Волдеморт, облачённый в черную тунику и болезненно белую кожу. Гермиона содрогнулась при воспоминании о Волдеморте и его змееподобной внешности. И глаза. Эти кроваво-красные глаза преследовали ее в ночных кошмарах. На шестом курсе Дамблдор показал им свои первые воспоминания о Волдеморте, когда он был еще маленьким мальчиком в приюте Вула и учился в Хогвартсе. Ни один из троицы не знал, почему им показывали именно эти воспоминания, и всякий раз, когда они поднимали этот вопрос, Дамблдор говорил им: "У всего есть свои причины, даже если в данный момент это может не иметь смысла". Что не имело никакого смысла вообще. Пока это в конце концов не произошло. Благодаря Гарри они знали, что Волдеморт создавал крестражи, и по крайней мере два из них были созданы во время его юности: убийства бабушки с дедушкой Волдеморта и его отца, послужили созданию первого крестража, а убийство бедной Миртл, второго. Они бы охотились за оставшимися крестражами, не зная, сколько их было и где они находились, зная только, что медальон, который Дамблдор и Гарри нашли, был поддельным, если бы Дамблдор не настаивал, что они должны насладиться летом и отдыхать. Это было близко к завершению их миссии, Дамблдор чуть не погиб в Астрономической башне, как им повезло, что Гарри был опытным дуалистом. Даже с проклятием в руке Дамблдора у него все равно будет год, чтобы подготовить их, найти подсказки и направить их, когда они будут предоставлены сами себе. Нет, у нее не было времени на парня. -Нет, не в данный момент. Кроме того, я слишком занята учебой, - сказала Гермиона, солгав. Она прикусила губу; она всегда была ужасной лгуньей. - Просто не забывай немного жить для себя, дорогая, - сказал Генри, нежно похлопывая ее по руке. Не зная, что сказать, Гермиона ограничилась кивком и улыбкой Они провели несколько часов на солнце, весело болтая друг с другом, прежде чем собрать свои вещи и отправиться обратно в дом Грейнджеров. Гравий хрустел под их ногами при каждом шаге, оставляя за собой пыль. Что-то наполнило воздух сладким гудением, что-то похожее на сирену, убаюкивающее ее, манящее ее, на что-то, на что отреагировала ее магия. -Ты это слышишь? - сказала Гермиона, оглядываясь вокруг, пытаясь определить, откуда исходил гул. - Слышал что? Ответил Генри - Там что-то вроде гудения, - сказала она, замолчав в конце предложения. У Генри было растерянное выражение лица, когда он взглянул на свою внучку, выглядевшую полубезумной, когда она лихорадочно осматривала периметр и говорила. - Здесь нечего слушать, милая, - сказал Фрэнк, его глаза шоколадного цвета, такие же темные, как у нее нахмурились. Гермиона все еще искала, ее глаза метались по парку, зубы нашли ее нижнюю губу, сильно прикусывая, но не замечая жжения. Фрэнк поймал взгляд Хелен, между ними состоялся тихий разговор, а затем Фрэнк снова обратил свое внимание на бабушку Гермионы. “Мам, что у нас на ужин? Я очень надеюсь, что ты приготовила свое фирменное жаркое, я умираю с голоду, - засмеялся он. -Но, Фрэнк, мы пообедали пару часов назад, - сказала Сьюзен обеспокоенным тоном -Фрэнк без умолку говорил о том, как сильно с нетерпением он ждал твоего жаркого, Сьюзен, - добавила Хелен и рассмешила Сьюзен. Гермиона могла сказать, что это было напряженно, но Сьюзен заглотила наживку и продолжала болтать. Они продолжали болтать, и Гермиона шла сзади них, благодарная родителям за то, что они отвлекли ее бабушку и дедушку, следуя за странным, красивым звуком, который, казалось, тянулся к ней, играя песней, которая затронула ее магическую суть и поманила ее ближе. Гудение становилось сильнее, как будто оно было более сосредоточено на том, чтобы его обнаружили. Она заметила старое дерево с широкой кроной в нескольких футах от себя с идеальным освещением. Солнце, просачивающееся сквозь ветви казалось, источником заманчивой песни. Сойдя с тропинки, она приблизилась к дереву, каштану, вдруг что-то блеснуло и ослепило ее. По мере того как она приближалась к дереву, зов становился все сильнее и сильнее. Ее магия отреагировала, пульсируя, как сердцебиение, по ее венам, пытаясь тоже достичь странного гула. Гермиона не могла заметить то, что ее ослепило. Она искала в траве, пытаясь найти то, что ослепило ее всего несколько минут назад. Наполовину скрытое под корнем, она нашла источник жужжания: тонкое золотое ожерелье, ловившее свет и отражавшее его обратно на нее. Закусив губу, она вытащила цепочку из-под корня. Он оторвался после нескольких рывков, кулон был покрыт грязью, из-за чего невозможно было сказать, что это было. Осторожно стряхнув грязь с кулона, она медленно его открыла. Она сразу узнала маленький магический предмет; у нее был такой на третьем курсе. На этот раз Маховик, был другим. Он был сделан из золота вместо бронзы и имел три кольца вместо двух, окружающих песочные часы. Песок тоже был чем-то другим, совсем не похожим на мелкие белые песчинки с пляжа, которые обычно используются в "маховиках времени"; он был мелким, черным и блестел, как будто в стекле содержались тысячи звезд. Она не могла найти деталь, которая позволяла вращать песочные часы и контролировать, как далеко в прошлое можно будет переместиться. На кольцах, окружавших песочные часы, были нарисованы странные черные руны, руны, которых Гермиона никогда раньше не видела. Ее палец провел по рунам, стряхивая пыль остатков почвы. Они были красивыми, тщательно вырезанными, а не нарисованными, как она первоначально думала. Закрыв глаза, она почувствовала, как магия вибрирует под ее пальцем, она почувствовала ее вкус в воздухе; что-то неопределимо сладкое, но с ужасным острым послевкусием на языке. -Гермиона? Ты идешь? - крикнула Хелен в нескольких футах впереди. - Да, мам, - сказала она, хотя ее глаза не могли оторваться от маховика времени в ее руках, чужого и манящего. - Гермиона? - позвал Фрэнк, его голос был полон беспокойства, так как она не сдвинулась ни на дюйм. Гермиона оторвала взгляд от волшебного предмета и положила маховик времени в свою маленькую сумочку, в которой лежала ее волшебная палочка, и вернулась к своей семье, четыре пары глаз смотрели на нее с нескрываемым беспокойством. - Знаешь, дорогая, ты всегда слышала то, чего никто из нас не мог услышать, когда была маленькой девочкой, - внезапно сказала Сьюзен, ее глаза затуманились, потерявшись в каких-то воспоминаниях. - И всегда возвращалась со странными предметами, - добавил Генри. - Как в тот раз, когда тебе было четыре года, ты нашла странную монету, и, как она называлась, еще раз? – Фликл, нет, это неправильно, Гриббл? Гермиона слегка улыбнулась и пожала плечами, давая понять, что не помнит. Он проворчал что-то, чего Гермиона не расслышала, снова погрузившись в свои мысли. По правде говоря, Гермиона не помнила, пока Генри не упомянул об этом, но инцидент, о котором он упомянул, возможно, был первой встречей Гермионы с волшебным миром, когда она нашла Сикль тогда, так много лет назад Она задавалась вопросом, почему маховик времени позвал ее. Звал ли он ее вообще? Или он просто взывал к любому, кто мог почувствовать магию? Она очень сомневалась, что была достаточно особенной для того, чтобы маховик позвал ее специально, а это означало, что она была первой из волшебного мира, кто пересек путь с предметом. Гермиона хранила молчание всю оставшуюся дорогу до дома Генри и Сьюзен. Сьюзен действительно приготовила свое фирменное жаркое на ужин. Они направлялись домой, было поздно, солнце давно зашло, и небо было темным и усеянным сверкающими звездами, так похожими на песок в маховике времени. Она сидела позади Фрэнка, который вел машину. Хелен выпила немного красного вина и поэтому не могла вести машину. Они говорили тихо, радио добавляло немного приятного фонового шума. Гермиона порылась в своей сумочке, ее пальцы нащупали холодный металл, который она вытащила. Она снова посмотрела на маховик времени. Ее пальцы пробежались по чужеземным рунам. Она никогда раньше не видела таких рун, они не были ни германскими, ни арабскими, ни англосаксонскими, ни персидскими. Золото от колец отражалось в уличных фонарях, а песок в песочных часах блестел на свету. Время, когда маховик был прекрасен. Пытаясь дотянуться до него с помощью своей магии, она внимательно осмотрела драгоценность в своих руках. Она не обнаружила никаких признаков темной магии или какого-либо вида защиты. Это озадачивало, так как она чувствовала, как магия гудит и пульсирует в ее руках, живая и сияющая. Как любопытно. Она никогда бы не сохранила маховик времени, они были опасны в чужих руках, и, хотя у нее был один на третьем курсе, сейчас он ей не нужен. Нет, она передаст его Дамблдору. Мудрый человек знал бы, что с этим делать. Гермиона доверяла пожилому волшебнику. Она знала, что время опасно. Она осторожно удалила немного оставшейся грязи со стекла, заметив тонкую трещину в стекле. Танцуя по стеклу, трещина образовала тонкий узор из паутины. Визг тормозов, резкий рывок, когда ремень безопасности поймал ее движение вперед, ослепительный свет. Фрэнк, отчаянно пытаясь вырулить, с огромной силой крутил руль. Время замедлилось, все происходило в два раза медленнее, позволяя Гермионе впитывать все, что происходило перед ее глазами. Оглушительный звук, когда металл столкнулся с металлом в смертельном поцелуе. Ее дыхание участилось, и сердцебиение последовало его примеру, быстро стуча за ребрами, пульс отдавался в ушах, кровь ревела, как огромный водопад. Ее пальцы сомкнулись вокруг маховика времени. Гравитация перестала существовать; ее волосы развевались вокруг нее, как будто она была погружена в воду, ее сумка с книгой висела в воздухе у ее головы. Мир закружился в невесомой реальности, в которую она попала вместе со своими родителями. И громкие удары, когда металл вскоре коснулся твердой земли, только для того, чтобы быть разорванным на части, а затем воссоединенным. Снова и снова. Ее родители упираются руками в потолок, волосы Хелен развеваются, как у Гермионы. Резкие рывки всем телом следят за движением машины. Громкий треск в правом ухе Гермионы, за которым последовал взрыв осколочного стекла. Инстинктивно она закрыла глаза и зажмурилась. Острые укусы поцеловали ее в щеку, шею, руку, туловище. Она услышала крик Хелен, звук, разрывающий голосовые связки женщины, звук, разрывающий сердце, разрушающий что-то внутри нее и инстинктивно знающий, что этот звук будет преследовать ее. Ее глаза распахнулись; инстинктивно она хотела знать. Знать, что происходит вокруг нее. Переднее окно треснуло, и секунду спустя осколки стекла дождем посыпались на Грейнджеров. Резкий крик боли, и длинный осколок пронзил сиденье, кровь капала с кончика стекла, окрашивая его в малиновый цвет, указывая прямо ей в грудь. Сиденье жадно пило его кровь. Голова Фрэнка Грейнджера склонилась набок, конечности его тела и руки следовали за движением целомудренных объятий автомобиля с землей. Сдавленный крик вырвался из горла Гермионы. Он слился с криком Хелен до такой степени, что Гермиона не знала, где начинался ее крик и заканчивался крик ее матери. Радио больше не играло. Машина врезалась во что-то большое, сбив его с курса; внезапное изменение направления заставило ее руку, державшую маховик, ослабить хватку и врезаться в грудь; стекло треснуло, врезалось в ее руку и поцарапало кожу на груди, разрезав тонкую ткань ее летнего платья. Песок просачивался между ее пальцами, как вода. Еще одно легкое сальто, и песок между ее пальцами брызнул ей на лицо; она проглотила немного, и черные песчинки попали ей в глаза. Он обжег ее кожу, глаза, горло. Движение вокруг нее замедлилось, и Гермиона увидела, как Хелен ударилась головой об окно, раздался тошнотворный треск, и Хелен замолчала, оставив паутину трещин в окне. Дикий криксорвался с ее губ, крик, которого она никогда раньше не слышала и не могла распознать в том, что она издала, дикий, отчаянный, печальный, испуганный. Движения вокруг нее становились все медленнее и медленнее, а затем, внезапно, все остановилось; они застыли на месте и во времени. Капля крови Фрэнка парила в воздухе, волосы Хелен развевались, обнажая ее треснувший череп, окрашивая ее кофейные волосы в малиновый цвет и склеивая их в комки. Кровь, сочащаяся из ее ран, тоже остановилась, застыв на своих дорожках ползущих по ее коже. Гермиона не могла вынести этого зрелища и закрыла глаза. Она не понимала, что происходит вокруг нее. Как могло время просто остановиться? Был ли это всплеск адреналина, который заставил это так выглядеть? Слезы жгли ее закрытые веки, умоляя выпустить их. Они давили и толкали, требуя уйти, и, наконец, Гермиона подчинилась; она открыла глаза, чтобы позволить им бежать свободно. Но они не сделали этого, они не могли, и они остались на месте, затуманивая ее зрение, которое стало черным. Она была поймана в ловушку в этом подвешенном состоянии. Застыв на месте и обреченная наблюдать за своими мертвыми родителями, неспособная что-либо с этим поделать. Гермиона металась вокруг, беззвучно крича. В ловушке, как и ее слезы. Всем сердцем желая повернуть время вспять, повернуть время вспять, достаточно далеко назад, чтобы она могла спасти Хелен и Фрэнка, отложить их отъезд, заставить их пойти другим путем домой. Что-то. Если бы только она могла повернуть время вспять. Гермиона никогда раньше не хотела чего-то так сильно; ее грудь и горло горели от непролитых слез, а крик застрял в легких. Должен был быть способ вернуться, чтобы спасти их. Ей нужно было спасти их, она должна это сделать. Она должна была вернуться. Машина снова тронулась – медленно, так медленно – после стольких долгих – минут, часов, дней, она не могла сказать – и она почти вздохнула с облегчением. Ей нужно было освободить воду в глазах и воздух, которые душили ее. Она двигалась, медленно, так медленно, Хелен снова ударилась головой об окно, паутина трещин исчезла. Крики снова наполнили воздух. Машина кувыркнулась в другую сторону, ударившись об объект и изменив свой курс. Снова заиграла музыка из радио. Капли крови поплыли назад, кровь покрыла стекло, а пятно на сиденье уменьшилось и исчезло, как будто его никогда там и не было. И все же машина двигалась так медленно. И все, что Гермиона могла сделать, это с удивлением и недоверием смотреть, как события разворачиваются перед ее глазами в замедленном темпе. Голова Фрэнка была выпрямлена, руки упирались в крышу машины, длинный осколок стекла отделился от его туловища, стирая багровое пятно. Взрыв и треск стекла. Грохот, металл, яркий свет, визг тормозов. Машина ехала задним ходом, и проходили минуты, и здесь, здесь она хотела, чтобы машина остановилась: чтобы время вернулось в свое обычное русло, потому что здесь, здесь она могла убедить Фрэнка свернуть на другую дорогу. Она могла спасти их здесь, нужно было только перестать возвращаться назад. Паника захлестнула ее грудь; как она может остановить это? Она должна была остановить это! Она была достаточно далеко, она смогла спасти их сейчас! Все сливалось воедино, предметы проносились мимо окон так быстро, что она не могла отличить дерево от дома. И машина – нет, она больше не была в машине – она – двигалась еще быстрее. Ее разрывали на части; магия разрывала ее разум, резала кожу, накладывала на нее заклинания пытки; ее тело горело, когда невидимое пламя лизало ее кожу, когда кислота капала в ее кровь, распространяясь по ее телу, хлеща по нервам. Она умирала, в этом она была уверена. Никто не мог вынести что-то настолько болезненное и не умереть. Время разрывало ее на части. Это ослепило ее; все было черным, как беззвездная и безлунная ночь. Бесконечная тьма. Ее тело горело. Окунули в бочку с кислотой и содрали кожу, выпороли, расчленили. Ее голосовые связки разрывались от ее болезненных криков, разрывались на клочки. Это было проклятие хуже Круциатуса раз в десять. Яркий свет ослепил ее; это заставило ее прищурить глаза, пытаясь заслониться от света, но маленькие лучики сумели проскользнуть сквозь щели, и ее тело перестало болеть. Ее тело больше не разрывали на куски и не сжигали. Когда ее глаза наконец привыкли к слепящему свету, она открыла глаза и уставилась на него, затаив дыхание от изумления. Она была в море звезд; целая вселенная черноты и сверкающих белых огней, бледно-желтых и голубых, розовых и пурпурных, красивых, но таких холодных с их бледным и далеким светом, так далеко. Она парила в пустоте, невесомая и неподвижная. Даже ее грудь не поднималась всякий раз, когда она делала вдох, который выходил маленькими облачками сверкающей белизны, ледяной воздух царапал ее больное горло. Одинокая слеза скатилась из ее глаза, скатилась по щеке и застыла на месте. В ушах у нее звенело, резкий пронзительный монотонный звук. Ее тело содрогнулось от боли после шока, резких уколов в мышцах. Она продолжала смотреть на звезды, казалось, целую вечность, но не больше секунды. Хватка времени исчезла. Было холодно; она чувствовала, как дрожат ее губы и стучат зубы, но не было слышно ни звука. Он просачивался сквозь ее одежду, сквозь ее плоть, проникал до мозга костей. Это заморозило ее, превратив саму ее сердцевину в глыбу льда. Еще больше слез замерзло на ее щеках и в уголках глаз. Ее ресницы были покрыты льдом, что делало их тяжелыми. Если бы только она могла собраться с силами, чтобы закрыть их, но ее веки замерзли, как и ее слезы. Она уставилась на бледные мерцающие огни, и ей захотелось прикоснуться к ним, задаться вопросом, что это такое. Они были вне досягаемости, но, если бы она только могла поднять руку, если бы ее мышцы отреагировали, и она смогла бы собраться с силами и дотянуться, она была уверена, что смогла бы коснуться их, коснуться их кончиком пальца. Она видела, как они приближаются, медленно, так медленно. А потом они упали, осыпая ее своими бледными огнями. Падающие звезды, падающие звезды. Могу ли я загадать желание сейчас? Она думала, желая сбежать из странной, прекрасной вселенной. Затем резкий свет ослепил ее, и она была яростно вырвана из вселенной, ее тело снова загорелось в огне, которого там не было, сжигая ее нервы. Кислота разъедала ее тело, если бы она – могла – посмотрела вниз на свое тело, она была уверена, что оно разрушилось бы, когда ее мышцы, нервы, сухожилия и кости были бы выставлены на всеобщее обозрение. Крик вырвался из ее разорванного горла. Раньше ей было больно, но это было ничто по сравнению с той болью, которую она чувствовала сейчас; как ее разрывали на куски, сдирали кожу, хлестали, жгли. Ее тело содрогнулось, во рту появился острый металлический привкус, в то время как спина выгнулась дугой, когда ее нервы подверглись воздействию лизавшего пламени. Это было невыносимо. Гермиона чувствовала свое здравомыслие, всегда представляла его себе прочным, как толстые блоки стали или бетона, как плотину, сдерживающую воды безумия, но теперь, теперь это было похоже на тонкий лед; неустойчивый и готовый треснуть под ее ногами. Во льду уже появились мелкие трещины, такие хрупкие, что малейший вес мог разбить его вдребезги. Чувствовали ли родители Невилла то же самое, когда их пытала Беллатриса? Меня пытают? Неужели все это сон? Она желала смерти, избавления от боли, так как предпочла бы умереть, чем сойти с ума. Смерть освободила бы ее от этой боли, этого лимба падающих звезд, которые сдирали с нее кожу и сжигали заживо. Еще одна трещина в ее рассудке. Скоро она погрузится в ледяную воду подо льдом и утонет, унесенная течением. Она заставила себя открыть глаза, мерцающие огни сыпались на нее так быстро, что казалось, будто они были длинными светящимися палочками. Везде, где свет касался ее, с нее сдирали кожу, а затем поджигали, они причиняли ей страдания. И их было бесконечное количество; они ухмылялись ей сверху вниз, прежде чем упасть, упасть, упасть. Еще одна трещина, толстая и длинная. Воздух с трудом заполнял ее легкие, заставляя ее кашлять; она кашляла кровью, окрашивая подбородок и горло. Она задавалась вопросом, страдала ли она от внутреннего кровотечения; были ли ее легкие полны крови, и она тонула, отключались ли ее органы от анемии, вызванной потерей крови. Умирать было больно. Что-то твердое ударило ее по голове; она услышала удар, а затем ее мир погрузился во тьму. В это время где-то глубоко внутри древних стен Хогвартса старая, потрепанная книга с пожелтевшими страницами, содержащими множество имен, исчезло имя, стерлось со страницы, где оно было раньше. В другое время появилось имя, на несколько страниц раньше, чем оно было первоначально найдено.
