Сборник по Геншину

Было так: Моракс, Архонт Камня, увидел невероятное святотатство: она растила среди камней и праха цветок, небесно-голубой, хрупкий и красивый, и было это нелепо и глупо. Он заговорил с ней тогда — с Архонтом Пыли Гуй Чжун, и они проговорили долго-долго, и опустилась ночь, а потом пришел золотистый рассвет и больше не уходил, потому что внутри выросло чувство — радостное и золотистое, как горы, окрашенные рожденным солнцем. Кто-то пытался шутить, мол, что может Архонт Пыли, пыль ведь — прах, ничто. Гуй Чжун только улыбалась. Потом она показывала Мораксу, как мелко растертая пыль умеет вспыхивать и взрываться, разбивая горную породу. Как растертая в пыль земля, если напоить ее, становится тяжелой и родит зерно и овощи. «Наш дар людям, — так она сказала. — Наша земля встанет из камней и пыли». Гуйли, их дитя, встала. Потом Моракс думал — тогда он был по-настоящему счастлив. Только не понимал, как называется это чувство. Он слушал свою глазурную лилию, когда она говорила о людях, таких слабых и сильных одновременно, о будущем, неизвестном, но манящем, о том, что найти свой путь непросто, но они справятся... Она, по правде говоря, могла бы зачитывать ему детские стишки или книгу рецептов, он бы все равно слушал. Потом не стало ее и его мира тоже не стало. Много раз Моракс видел: люди, теряя все, ломаются. Больше не хотят жить и угасают — в них исчезает огонек, который гонит вперед, зовет узнавать неизведанное, открывать закрытое и жить, жить ярче и полнее такую короткую и непростую жизнь, дотянуться, схватить как можно больше. Видел и иное: как отчаявшиеся и уже почти шагнувшие за порог смертной тени вдруг оборачиваются. Видят глаза своих детей. Недостроенный дом. Невспаханное поле. Голодную собаку. И возвращаются, не осознавая толком, почему, просто сдаться и уйти уже не могут. Погасший огонек мало-помалу разгорался снова. Жаль, Архонты — не люди и гореть внутри нечему. Благословение — что Архонты — не люди, и от долга сбежать нельзя. Моракс должен был собрать и увести свой — нет, их, навсегда и навеки их — народ на новую землю, потому что после войны из Архонтов этой земли остался он один, а Адептов — слишком мало. В год, когда в основание города Ли Юэ легли первые камни, глазурные лилии цвели ярко-ярко, окрасив горный склон небесно-голубым. Как будто стоишь над каменной чашей, в которую пролилось небо — Моракс не сам придумал про небо, но запомнил и сохранил слова. Ему было легко говорить о том, как строить, как записать знания в книгу и не забыть ничего важного, но слова терялись, когда речь шла о ней. Когда приходил Барбатос, приносил вино и слова, становилось легче. С ним вообще было удивительно легко — говорить о Гуй Чжун, вспоминать, говорить о людях и их путях, говорить о том, как сильно хочешь защитить, сохранить... Хранитель Облаков ворчала, что маленький ветер с севера глупый, безответственный и своих людей бросил — но жители Ли Юэ гостили на мондштадтских праздниках, пили мондштадтское вино и рассказывали, что в северном городе любят и умеют радоваться жизни, а страха в нем нет. Если глупый маленький ветер с севера сумел сделать свой город счастливым, бродя по округе и пропадая в гостях у Архонтов-соседей — может, не такой уж он и глупый. Хотя и безответственный: уж мог бы не рассказывать, как глазурные лилии похожи на опрокинутое небо, а держаться к своему городу поближе. Моракс не сразу понял, что рядом с Барбатосом снова научился ворчать, чуть насмешливо улыбаясь. Глупо это ведь — ходить среди людей, притворяясь человеком. У Барбатоса было человеческое имя, за которое он цеплялся так же, как и за свои косы и лиру, и Моракс не трогал эту рану. Не он один терял весь мир, не он один вставал и шел дальше. Только к нему прилетел маленький ветер с севера, а кто прилетал к самому ветру? Потом Барбатос ушел и не возвращался. Наверное, его можно было бы найти — отправиться странствовать и однажды встретить в таверне юного барда с цветами в волосах. Но это ветер летает где вздумается, а камни стоят на месте, рожденные землей. Моракс не хотел уходить из Ли Юэ, потому что если отвернешься, в дом придет беда, потому что Адептов так мало, потому что на склонах гор цветут глазурные лилии, а люди молятся, верят и не смогут быть одни. И привязываться к кому-то Моракс тоже не хотел. Один раз привязался — хватит. Нельзя любить кого-то, если ты почти бессмертен: будешь потом собирать глазурные лилии или вон заплетать косы и петь песни. Нельзя. Он сам не верил, что может что-то получиться, когда взял человеческое имя и стал жить в Ли Юэ. Притворяться человеком было нелепо, смешно — а сначала еще и выходило недостоверно, потому что когда привык к силе Архонта, к тому, что руку протяни — и получишь что хочешь, очень странно оказывалось, что надо платить за ужин, что по ночам людям хочется спать... «Ты не узнаешь свой народ, если не поживешь с ним. Они просят нас, молятся, но... Венти знает о народе Мондштадта больше, чем Барбатос. Иди к ним». Между советом и первой попыткой прошло лет, наверно, сто, но Моракс не торопился, а Барбатос не появлялся в Ли Юэ, не спрашивал и не торопил. Жить как люди было странно, и Моракс думал: что она сказала бы? Гордилась бы? Сказала бы, что они заблудились на пути к тому будущему, которое когда-то придумали для своего народа два молодых Архонта? В том будущем не было Цисин, но и войны в том мире тоже не было, а в этом — были сделки, контракты и правила, спасавшие от еще более страшных войн. Может, и не гордилась бы. Годы шли, и Моракс привык, что его зовут Чжунли, что эти иероглифы — тоже он, его суть. И жил бы спокойно, но был вечер, в ресторане горели фонари — и Моракс увидел страшное святотатство. Рыжий чужеземец, взяв палочки как нож, остервенело тыкал ими в миску с рисом. И Моракс шагнул ближе, как зачарованный. Что-то он точно забыл — то ли кошелек, то ли то, что нельзя приближаться к людям слишком сильно, то ли то, что не его это дело — как смешные чужеземцы ведут себя в приличных ресторанах. Но слова в этот раз отчего-то нашлись. — Вы неправильно держите палочки, — сказал он. — Позвольте, я покажу вам, как надо. — Ого! — улыбнулся чужеземец. У него были ярко-голубые глаза — как серединка глазурной лилии, если отогнуть все лепестки. — В таком случае, позвольте, я угощу вас ужином. Вы можете называть меня Чайльд.