Сборник по Геншину

Рыцарь уходит. Юный Мондштадт пахнет теплой водой и цветами сесилии, такими свежими и чистыми, что кружится голова. Так много всего впереди — строить дома, возводить стены, которые никогда не разрушит ни один тиран. Петь новые песни о свободе и о той жизни, в которой видно небо. Ветра больше не убивают, они дуют весело и радостно, бросают под ноги лепестки с цветущих деревьев, и с ветрами смеется и танцует юное, как и новый народ, божество, маленький дух, которого еще вчера рыцарь мог поймать в ладони, погладить по хохолку или сунуть за пазуху, пряча от патруля. Новоназванный архонт, который едва воплотившись, плакал так, как умеют только люди. Пока никто, кроме рыцаря не видит и не знает. Людям страшно, им непонятно, как жить дальше. Нужно, чтобы божество пело с ними песни, чтобы кто-то учил их смеяться и радоваться. У маленького духа не было на это сил, было только горе, но люди верили и ждали, что их божество поможет, поэтому силы как-то отыскались. Вчера они смотрели на него, жрица своего клана и божество с лицом их мертвого друга. «Ты не останешься? — спросила дева-жрица. — Ты нам нужен». Она не сказала — нужен мне. Бывший маленький дух ничего не спросил. Он смотрел прямо в сердце печальными глазами, а потом сказал: иди и живи, за него, за Амос и за меня. Рыцарь ждал, о чем попросит дева-жрица, но она промолчала. Она будет хорошей правительницей. Она добрая, смелая и очень красивая. Люди будут любить ее и слушать. Она не хоронила двух лучших друзей и не оставляла третьего, растерянного, один на один с долгой длиной во всю нечеловеческую жизнь. Конечно, она справится. Быть может, если она не станет ждать, скучать, если она вообще его не запомнит — это к лучшему. Из нее, такой уверенной, вождь лучше, чем из него, случайно выжившего в восстании. Рыцарю только за одно немного стыдно — что он уходит, а бывший маленький дух остается. Оглядываясь, рыцарь смотрит на лагерь. Здесь будет настоящий город, вырастут стены, зазвучат песни... Когда-нибудь потом. Дева-жрица в короне-венке из сесилий коротко оглядывается и кивает ему напоследок. Спешит куда-то — ее зовут, ей машут. В небе над городом танцует ветер, и по склону дальней горы бежит бурный поток: вечные снега тают. Рыцарь уходит на запад. От весны слишком больно и ярко, и он слишком четко, явственно понимает: эту боль куда проще пережить одному. Деве-жрице он не нужен, а маленькое божество справится. Дилюк уходит. Ночь светлая, и над стенами Мондштадта висит огромная полная луна, выбеливая их до серебра. Башни Ордо Фавониус нависают четким темным силуэтом — на них легла тень собора. Впереди долгий путь. Дилюк не знает, что там будет — и будет ли. Он вообще ничего не знает. Анемо Архонт словно смотрит с высоты — куда, мол, собрался, из-под моих крыл, неразумный птенец. Дилюк и сам не знает, куда, но для начала — подальше. Слишком много вранья, слишком много секретов, слишком много лицемерия — что ж ты не пришел и не остановил это, неразумное божество, что ж ты бросил город? Лунный свет играет на лице статуи, делая его почти детским, отсюда, из-под стены, и черты едва различимы, и Дилюк мрачно думает: кто еще тут неразумный птенец. С этой ночи он взрослый. С прошлой — у него больше нет ни отца, ни брата. След Фатуи уводит куда-то к западу — за Ли Юэ, наверное, а потом на север, и Дилюк не сомневается, что доберется до Снежной. Стоило бы остаться, продумать план, подготовиться, поискать союзников, но ему противно до дрожи оставаться в Мондштадте. Еще противнее — думать о помощи Ордо Фавониус. Дилюк бросает взгляд на мост совершенно случайно, он уходит по боковой дороге и совсем не хочет оборачиваться. Но ветер бросает в лицо семена одуванчиков, и от них щекотно и забивается нос, и приходится отфыркиваться, закрываться рукой — невольно отвернувшись, он видит, что на мосту стоит она. В лунном свете ее видно очень отчетливо: вместо формы Ордо Фавониус простое платье — конечно, рыцарь Гуннхильдр нынче не на дежурстве, — а волосы перехвачены простой черной лентой, и Дилюк невольно тянется к запястью, где повязана ее обычная синяя. Где-то глубоко-глубоко внутри он надеялся, что Джинн уйдет вместе с ним. Знал, что она не бросит Мондштадт, сестренку, службу — и все-таки тихо-тихо надеялся. Вчера бывший брат о чем-то с ней говорил, и она вылетела к Дилюку такая пылающая, какой он никогда прежде ее не видел. Но не пошла. Осталась на службе. В лунном свете и в светлом платье Джинн светится как одуванчик, который вот-вот разлетится семенами. Дилюку кажется, что если он постоит глядя на нее еще немного, давящий к земле груз станет стократ тяжелее, и тогда уйти прочь станет вовсе невозможно. От порывов ветра слезятся глаза, и ее силуэт расплывается. Синяя лента на запястье щекочет концами ладонь. Маленькая Джинн любила щекотаться — почему-то от этого воспоминания становится труднее дышать. Пламя мести в груди зовет идти дальше. Ветер пахнет медово цветущими одуванчиками, и отворачиваясь к дороге, Дилюк думает, что однажды эта дорога снова закончится здесь.