Сборник по Геншину

Иногда Чжунли кажется, что эрозия подступила уже близко. Он очень плохо помнит супругу Осиала — помнит резкий характер, резкий голос, резкий взгляд, будто суть ее не вода, а вихри, как у мужа. Вспоминает что-то смутное, когда та нависает над лесом Гуюнь — но и только. Иногда кажется, что эрозия далеко. Он очень хорошо помнит баллисту — ее баллисту, до последнего винтика, потому и починил так легко то железо, что помнило еще ее руки. Такая смелая, такая любящая, она была готова защищать людей и город до самого конца. Ее чертежи, дело ее памяти уцелело, и теперь люди построили новую баллисту — те люди, которых она так сильно любила и так сильно хотела защитить. Бешт беснуется, свернутая в пружину водной ненависти и злости, бьется острыми вихрями — но не может приблизиться к гавани. Золотая баллиста бьет без промаха, и кто за ней стоит, Чжунли не видит — госпожа Воля Небес ли, госпожа Нефритовое Равновесие, а может, и госпожа секретарь, которую он помнит малышкой, у которой резались рожки. А может быть, у прицела обычные люди, пока Цисин сражаются в другом месте. Ли Юэ есть кому защитить: Чжунли знает, что Хранительница Облаков и Защитник Якса ждут на своих постах и прикроют, если Цисин не выстоят. Еще он знает, что люди справятся. Она же верила в них, его храбрая глазурная лилия, ее нет столько тысячелетий, как нет и ее контракта, но то, чем она была для Ассамблеи, все еще живет в сегодняшнем Ли Юэ. Каждый год взмывают в ночную синь огненные фонари — мечты людей, которые она так хотела защищать. Когда приближается враг — стреляет без промаха и жалости баллиста, память о том, что она делала, о чем сама мечтала для своих подопечных. Город живет, шумит и не оглядывается, город никогда не сдается — этого она желала, предлагая ему контракт, так ведь? Последними эрозия стирает самые светлые и сильные воспоминания. Поэтому та, что нападала на город и пала, помнится плохо. Но те, кого он хоронил в землях Ли Юэ своими руками, в памяти ясны и близки, будто это было вчера. Еще яснее — те, кто не мертв. Чжунли помнит бога Почвы — вон он смеется рядом с девочкой-поваром. Помнит своего друга дракона — вон светятся ветки его древа, синие, как полная луна. Ярче всего он помнит свою глазурную лилию. Город не дает ему забыть. Когда-нибудь эрозия доберется и до этой памяти. Все уходит, и однажды в его жизни исчезнут летящие в небо огненные фонари, человеческий смех, замок-головоломка, которую он так и не смог сложить правильно. Всего этого не станет, и быть может, он начнет впадать в спячку, как это делает тот его друг, что еще жив и не утратил себя. Может быть, маленький ветер оказался мудрее и жить так проще, может быть, если б Чжунли тоже уходил в сон, то смог бы дольше возвращаться к людям на их зов, а может, и нет. Однажды он все равно сдастся времени — все сдаются. У людей есть разные поверья. Кто-то верит, что ушедшие рождаются заново. И правда, куда ж им деваться, если мир заперт. Кто-то думает, будто они уходят дальше, пробивают скорлупу и улетают к звездам. Это странные сказки, и Чжунли даже не помнит, откуда они взялись. Что же бывает с мертвыми богами, Чжунли знает слишком хорошо — иначе не призвал бы Якс на службу. Но быть может, самые чистые, самые важные осколки души остаются где-то — за скорлупой, за звездами, одна Селестия и знает ответы. И когда эрозия оставит от него только яростный камень, то люди смогут его остановить. Ну а то, что всегда было Мораксом, пойдет дальше. И где-то там, на звездном мосту за скорлупой глазурная лилия протянет к нему руки, улыбнется своей улыбкой, которая всегда прогоняла прочь тьму и боль, и скажет: — Здравствуй, Моракс. Как долго я ждала тебя.