Сборник по Геншину

Рекс Ляпис отдал приказ: защищать до последнего рубеж между смертными и разрывом — и рубеж был тоже последний. Сяо знал, что выполнит приказ; знал он и то, что «последнее» не заставит себя ждать. Бездна надвигалась; ее дыхание изменяло энергию живой материи так, что материя искажалась, изменялась, и неживое становилось живым. Враждебным. Не будь приказа, а за приказом — народа Ли Юэ, который Сяо дал слово защищать, он отступил бы. Бездна выламывала его, но Рекс Ляпис просил — дай нам время, я должен отвести людей подальше. И Сяо оставался. Держался и держал оборону. Все правильно — если жертвовать, то им, а не теми Адептами, кто потом поможет налаживать новую мирную жизнь — когда прорыв Бездны остановят, когда Ли Юэ будет в безопасности. Он не боялся умереть, потому что якса не умеют бояться смерти, и не умел надеяться, потому что служба отучила: нет надежды, есть только ты и твой долг, и ты умрешь, но исполнишь. Твари лезли какие-то новые, чурлы — не чурлы, мельче привычных, грязно-серые, будто искаженные кривым зеркалом. Они не говорили, не командовали, их шаманы не пели обычные речитативы; Сяо сомневался, умеют ли они говорить вообще. Они молча кидались, волна за волной, и все, что Сяо мог сделать — разбить эти волны. Остановить. Не пропустить к гавани, откуда сейчас Рекс Ляпис, Творец Гор и Хранительница Облаков уводили людей. Владыка Лун погиб, когда Бездна прорвалась. Гань Юй не смогли отыскать, и на Хранительницу Облаков смотреть было страшно, когда она поняла, что ее девочка исчезла. Рекс Ляпис повторял и повторял, что главное — спасти людей; слова вообще-то были не его, но той, что учила этому и Рекс Ляписа, и Сяо, давно не было в этом мире, и некому было попросить: позаботься и о себе. Сяо о таком просить не смел. Он мог только сдерживать напор, сколько получится, и умереть с честью. Когда в спину мягко толкнул свежий ветер — обнимая, удерживая, успокаивая боль в мышцах, — Сяо сначала не поверил: разве так бывает? Яксы сражаются и умирают в одиночестве, да и что — ему — здесь делать? — Мондштадт не оставит Ли Юэ в темный час! — весело воскликнул такой знакомый певучий голос. — А мой ветер не оставит нас! Я помогу. Сила анемо хлынула полноводной рекой; Барбатос уже давно не был архонтом, но остался ветром, танцующим в воздухе, и Глаз бога мелко задрожал, резонируя с чистой элементальной силой. Сяо впервые чувствовал такой глубокий резонанс. Связь. Унисон. — Я помогу, — повторил Барбатос, складывая крылья и опускаясь на землю рядом с Сяо. Божественный облик его сиял белизной и золотом, а улыбка несла надежду. Увидев бывшего архонта, твари Бездны бросились с утроенной силой, но — уже на них, не вслед убегавшей на Ли Юэ дороге, а это значило, что у Рекс Ляписа будет еще чуть больше времени. Ветер танцевал вокруг них, взмывая и опадая белыми перьями, темная карма — как всегда, рядом с Барбатосом — отступила, и Сяо ринулся в бой с новыми силами. В какой-то момент он выпустил из виду Барбатоса, который носился как сияющая молния, развеивая темноту, а когда снова нашел, было поздно. Из разрыва лезла новая тварь не тварь, энергия не энергия — фиолетовые щупальца, фонящие Бездной и небытием. Закричать и предупредить Сяо уже не успел. Как это вышло — он сам не понял и вряд ли смог бы потом объяснить; не осталось ни приказа, ни Бездны, ни собственной боли — вообще ничего, кроме чужого архонта, обвитого фиолетовыми щупальцами. Обнаженная кожа под ними вспыхивала ядовитыми отблесками, Барбатос отчаянно извивался, силясь вывернуться из хватки, но то, что ползло из разрыва, было сильнее. Щупальца начали подтягивать Барбатоса туда, в разрыв, и Сяо пугающе остро осознал: это конец. Того, кто подарил ему надежду, свет, мечту, сейчас убьют, уничтожат, сломают, сотрут его самую суть. Он рванулся, не обращая внимания на раны, боль, подгибающиеся ноги — спасти, защитить, не отдавать! Маска легла на лицо, мир потемнел, отзываясь темной кармой, и Сяо прыгнул, обращаясь в костер ярости. Когда он очнулся, болело, кажется, все. Тело ныло и гудело, еле-еле внутри отзывался огонек стихии, а мысль о том, что надо пошевелиться, буквально убивала. Но теплая нежная мелодия нота за нотой отгоняла боль. Сяо открыл глаза. Он лежал головой на коленях Барбатоса — вроде бы целого и невредимого, — и тот играл на флейте. Не на лире, а именно на флейте, тростниковой флейте, сделанной, видно, наспех, здесь же, на болотах. Увидев, что Сяо открыл глаза, Барбатос отнял флейту от губ и улыбнулся. — Ты спас меня, спасибо. И закрыл разрыв. Не знаю уж, как ты умудрился... — Ты бы умер, — с трудом вытолкнул Сяо. — Я позвал Моракса, он скоро придет и поможет. Все хорошо, мы справились! Ну, в основном ты, конечно. Слушай, давай, пока мы ждем, я тебе хоть воды принесу? — Не... не надо. Пожалуйста, останься. — Ну как скажешь. Тогда побуду с тобой. А потом он поднес флейту к губам и заиграл ту самую мелодию, которая когда-то спасла Сяо. И сейчас спасала его снова.