Они

Яркий свет бьёт по глазам, даже несмотря на то, что веки разлепить безумно тяжело. Всё тело будто бы под завязку набито ватой. Руки не поддаются — их никак не оторвать от холодной поверхности операционного стола. Кожаные ремни, сдерживающие их, натерли болезненные следы, но это последнее, на что Он обратил внимание. Гораздо больше его беспокоит неприятное чувство по всему торсу. Он не может его распознать, но точно знает — это очень больно и неприятно, что, впрочем, взаимосвязано. Посмотреть, что происходит у него не получается — лампа бьёт по глазам так, что даже отвернув голову набок Он не смог ничего рассмотреть. Щелчок. Освещение немного тускнеет, и через несколько секунд Он уже может осмотреться. Помимо стола, на котором расположено его тело, в помещении практически ничего больше не было освещено. За этим конусом света будто бы нет ничего, кроме непроглядной тьмы, но ему отчётливо слышится, как что-то копошится там. Приподняв голову, Он наконец посмотрел на своё тело. Его глаза округлились, из рта раздался истошный крик, а затем Он попытался дёргаться в хаотичных конвульсиях. Туловище было распорото от лобка до ключиц, от бедра до бедра. Лоскуты кожи и мышц свисают по бокам, но под ними нет ни капли крови. Он видит свои ребра, они слегка коричневого оттенка от кусочков запекшейся крови, видит лёгкие под ними, вздрагивающие при каждом его вздохе и выдохе, пульсирующий, обвисший желудок, печень, что-то ещё, опознать что именно Он не мог — уроки анатомии упорно не хотели вспоминаться в такой ситуации. Его руки и ноги тоже вскрыты, и выглядят ещё более мерзко. От стоп до середины бедер. От кистей до локтя. Пищевод сводит спазмом, и Он давится желчью, кислотой, кашлем. Из тьмы показываются руки в белых перчатках. Они аккуратно сжимают края свисающей кожи на его ноге, а затем соединяют их вместе. Снова исчезают в темноте, а затем появляются с иглой и нитью. Он замирает, наблюдая за происходящим, боясь издать и малейший звук. Острие легко прознает два слоя кожи насквозь, и нить крепко стянула начало разреза. Он снова начинает в страхе кричать и пытаться вздрагивать всем телом, но контролю поддается лишь голова. Стежок, ещё один. Из темноты раздается довольное мычание, имитирующее довольно приятную мелодию из репертуара Синатры. Стежок, ещё один. Вместо криков, Он сам начинает мычать, будто бы в унисон с Синатрой, хотя у любого певца пошла бы кровь из ушей от такого. Стежок, второй. Руки движутся уверенно, ловко. Это руки, занимающиеся подобным каждый день. Как будто это вовсе не кожа человека, а порвавшийся по шву носок. Чуть слышный щелчок ножниц. Разрез левой ноги соединён черной нитью, шов выглядит вполне прилично, и руки берутся за вторую ногу. Снова стежок, ещё. Он сходит с ума от звуков. От песен Фрэнки. От своего воя. От очередного щелчка ножниц. Руки аккуратно прикладывают лоскуты кожи его тела вместе, и игла вновь прошивает плоть. Он сходит с ума. С каждым новым стежком. Снова кричит, снова мычит, а затем затихает.