Прежде чем писать роман...

      — А вы жениться не планируете? — Ша Хуалин подалась вперед. Легкая, почти ничего не скрывающая одежда ласково обняла юное тело демоницы. Алые губы изогнулись в улыбке.       Невольно все на приеме насторожились, прислушались и нет-нет да и попытались выловить в столь интересном и внезапном диалоге необходимую информацию.       Правая рука Императора — кусок лакомый как для демониц, так и для демонов.       Король северных рубежей, до этого изображающий ледяную статую и желающий поскорее покинуть сие змеиное сборище, перевел взгляд синих глаз на наглую демоницу. Ша Хуалин прикусила пухлую губу, томно прикрыла глаза в обрамлении пышных ресниц и отпила вино.       Не впечатлило.       Мобэй Цзюнь невольно сравнил Ша Хуалин со своей королевой и с чувством глубокого удовлетворения отметил, что демоница проигрывает его человеку. Во всем.       У Шан Цинхуа соблазнять его получалось гораздо лучше. Причем невольно, даже не задумываясь. Губы она кусала и облизывала на морозе, постоянно жалуясь, что они сохнут и трескаются, бледные щеки окрашивал яркий румянец, а зимний хлад его царства оседал на ее, казалось бы, не таких уж длинных и пышных ресницах белоснежным инеем, придавая ей неземное очарование. Обхватывал серебристой изморозью меховую оторочку капюшона ее плаща, впутывался благородным серебром в ее вечно растрепанные волосы.       Она забавно шмыгала покрасневшим носом, выдыхала белые клубы пара и щурилась на яркое солнце Царства людей, что отражалось от лежащего снега и разбегалось искрами по ее обледеневшим волосам и ресницам, серебряной вышивке плаща.       И вечно жаловалась. Ругалась то на холод, то на то, что скользко, то на глубокий снег, в котором она увязала по самое колено. Жаловалась себе под нос, но никогда не просила, чтобы ей помогли, поэтому Мобэй в конце концов подхватывал ее на руки и молча нес притихшую жену в ее покои после очередного «побега» из ледяного дворца.       После этих воспоминаний покинуть Императорский прием захотелось еще больше. И поскорее. Хотелось вернуться в свой дворец, уйти в закрытое крыло, куда его указом запрещено соваться под страхом потерять голову.       В том крыле — тепло. Всего пара верных слуг, которые не рискнут болтать больше, чем им дозволено, прислуживают королеве и готовы отдать за нее жизнь. Причем не из-за приказов, а из-за искренней верности.       В комнатах Цинхуа какой-то свой фэн-шуй. Множество разных безделушек, каких-то очень-важных-необходимых-вот-прям-вообще-никак-без-них вещей, по мнению самого Мобэя, в большинстве случаев являющихся хламом. Редким, иногда редчайшим, но все же хламом. Впрочем, талант достать все что угодно, будь то невозможной редкостью, его восхищал.       — Ну так что, Мобэй Цзюнь, не надумал жениться? — голос демоницы отвлек от приятных воспоминаний, и правая рука Императора наконец-то соизволил ответить.       — Я женат.       И все же Цинхуа права. Есть в этом что-то приятное — шокировать народ. Мобэй Цзюнь невозмутимо прошел мимо, обдав Ша Хуалин напоследок морозом, заставляя ее зашипеть. Теплолюбивая демоница ненавидела холод.       Шан Цинхуа, несмотря на свое наигранное нытье, наоборот его любила.       Странная человечка.

***

      Шан Цинхуа поначалу была просто игрушкой. Слабой, в большинстве случаев ненужной и тем не менее вызывающей какой-то интерес. Торопливая, суетливая, трусоватая. Что в ней было такого, Мобэй не понимал.       До сих пор не понимал.       — Мой король! — в глазах с пьяным блеском выпитого вина танцует что-то темное, завлекающее. Она цепляется за его рукав и растягивает губы в шальной улыбке, дергает вниз, требуя нагнуться, и шепчет ему на ухо, обдавая горячим дыханием. — Давай сбежим?       Странная женщина. Хихикает над чем-то ей одной понятным, прижимается щекой к его груди и предлагает сбежать из его собственного дворца.       Ну не глупость ли?       Он может открыть портал прямо из комнаты, куда бы она ни пожелала, но ей так неинтересно. Поэтому она тянет его в длинные запутанные коридоры его дворца, приглашая совершить «побег».       Тянет его за собой, шепчет какие-то глупости и хихикает, тут же закрывая ладонями свой рот или пряча звуки в ткани его плаща, когда он утаскивает ее в нишу, прижимает к себе плотнее, скрываясь в тени от собственной стражи.       Странная и глупая игра. Но ему нравится. Нравится класть подбородок на встрепанную макушку, слегка улыбаясь. Нравится чувствовать замерзшие пальцы, скользящие по вышитым морозным узорам на его плаще, слышать тихое дыхание и чувствовать сквозь ткань тепло человеческого хрупкого тела.       Шан Цинхуа хочется хранить. Оберегать, быть может. Прятать, чтоб никто не видел этого человеческого недоразумения и не чувствовал под своими руками хрупкости чужой жизни.       Обманчивой хрупкости.       Люди… умеют удивлять. И Шан Цинхуа не перестает преподносить ему сюрпризы. Безрассудная храбрость и отвага. И тут же слезы от испуга. Готовая идти, превозмогая смертельные раны, а в другой момент хнычет из-за ударенного об край стола пальца.       Он наблюдает со стороны, как она азартно спорит с торговцем, едва ли не за безделушку торгуясь так, будто от этого зависит нечто важное. Ругается чуть ли не до хрипоты, суетливо размахивает руками и упорно сбивает цену.       Глаза ее горят азартом, какой-то непонятной радостью и почти не прикрытым счастьем, когда она победно усмехается, протягивая ему обыкновенную деревянную заколку для волос.       Он мог бы без труда купить ей всю лавку вместе с торговцем, но нет. Шан Цинхуа на такое предложение лишь недоуменно хлопнет глазами и скажет, что так неинтересно. И вообще, ей нужна именно эта заколка, отвоеванная именно ей, купленная за бесценок.       Мобэй не понимает свою жену, но покорно принимает своеобразное подношение, чтобы потом оставить заколку на той самой полочке бесполезных трофеев.       В ее покоях, в которых он давно и прочно обосновался, пахнет чернилами и бумагой. В них тепло, по мнению Мобэя, но эта женщина все равно кутается в одеяло, сидя за столом и торопливо расписывая очередную сценку в своих книгах. Он смотрит, как она прикусывает кончик кисти, оставляет кляксы на бумаге, недовольно ворчит и пытается исправить, тут же размазывая чернила, превращая кляксы в каких-то нелепых существ. Пальцы у нее почти никогда не отмываются, и хорошо, если чернила не брызнут в лицо.       В свете дрожащих свечей и с поющей за окном вьюгой она снова вызывает в нем то странно приятное чувство тепла, от которого он стал уже давно зависим.       — Цинхуа.       — Мой король? — она перестает покусывать кончик кисти и недоуменно смотрит на него, прежде чем улыбнуться, не так, как обычно.       Так она улыбается только с ним. Он специально проверял.       У нее ладони маленькие, узкие. И горячие. Мобэй движением руки тушит свечи, оставляя им одну, самую дальнюю, чьи дрожащие отблески едва доходят до них двоих, скрывая друг от друга.       За окном воет вьюга, бешено танцует метель, и рваные выдохи почти теряются, сплетаясь со стонами зимней бури.       Цинхуа отфыркивается от его и своих волос, чтобы прижаться теснее, обнять крепче и касаться губами его кожи с осторожностью, что его поначалу раздражала. Теперь нет, теперь не раздражает.       Иногда она недовольно мычит ему в шею, перехватывает его руки, чтобы, не открывая глаз, ослабить его излишне сильную хватку.       — Не так, — шепчет она поддаваясь вперед. — Мягче.       Не приказ. Всегда просьба.       Которую он покорно исполняет, ослабляя хватку, оглаживая едва-едва места будущих синих отметин, беря под контроль свою силу, зная, что отпустит ее чуть позже.       Когда сама Цинхуа прижмется ближе, когда ее кожа почти в темноте не засияет мягким золотистым цветом ее теплой, слишком легкой и неуловимой ци, из-за чего его собственная, темная, холодная и безжалостная, рванется к ней навстречу в жажде соприкоснуться, но никогда, больше никогда не навредить.       Ледяной король слишком долго не знал тепла, чтобы теперь от него отказаться. А свет чужой ци и ее тепло слишком заманчивы, слишком приятны, чтобы отпустить.       Шан Цинхуа прижимается к нему всем телом, цепляется, сплетается, вызывая довольную усмешку.       За окном продолжает завывать вьюга.       Но ему тепло. С этой странной человечкой всегда тепло.

***

      — А может, у вас еще и наследник уже есть, а, Мобэй Цзюнь? — Ша Хуалин подается вперед, кривит губы в сладкой усмешке. Продолжает незаконченный, как ей кажется, разговор. Или допрос.       Мобэй едва ли бросает на нее взгляд.       — Есть.       Ша Хуалин от неожиданности теряется, и буря эмоций проносится на ее лице. И этот очередной утомительный императорский прием не обходится без потрясения.       Мобэй Цзюнь отпивает вина и демонстративно игнорирует всеобщий ступор.       — А…       — Наследница, — добавляет он, вспоминая вечно встрепанную девчонку с бардаком на голове, вызывающим ужас у служанок и заливистый хохот у ее матери, когда она в очередной раз выпутывает из волос дочери диадему «по статусу Ее Высочества!».       «Не с нашими волосами диадемы носить», — смеется королева, тем самым вызывая у Мобэя короткую усмешку.       Вот уж точно. Наблюдение за утренней борьбой Цинхуа со своими волосами до сих пор является самой любимой забавой Короля северных рубежей.       Цинхуа хнычет, шипит и беспомощно смотрит на Мобэя, но о помощи больше не просит. Один раз попросила, но что-то пошло не так, и аж троим служанкам пришлось распутывать ее волосы, пока она, зацелованная, сидела в горячей воде и почти не наигранно хныкала в ожидании, когда с помощью нескольких бутылочек масла* ей распутают то, что Мобэй в порыве утренней страсти сотворил.