Прежде чем писать роман...

      Мобэй Цзюнь проиграл.       В принципе, это было ожидаемо. Но не мешало Шан Цинхуа выдохнуть в облегчении. Ненадолго.       До того момента, как они пересеклись на общем собрании советников и свиты нового Императора. Ло Бинхэ едва ли не пинком выпнул ее перед толпой демонов и с кривой улыбкой объявил главным советником в сфере логистики.       Подстава подстав.       Пока Шан Цинхуа пыталась не потерять лицо окончательно от такой новости, ее взгляд наткнулся на Мобэй Цзюня.       И от ответного взгляда все заледенело. Предательница. А он предателей ненавидит.       Не было смысла оправдываться, говорить, что она тут не по своей воле, что она выторговала у Ло Бинхэ все максимальные бонусы для своего, видимо, уже бывшего господина.       Не было смысла вымаливать прощение.       Да и вообще. Все это было бесполезным, а еще унизительным действом.       И Шан Цинхуа промолчала. Не объяснилась, ни в чем не призналась и не поклялась. Прощения тоже не просила. А только приступила к своим обязанностям, что грозили размазать ее тонким слоем под тяжестью срочно требующих решения проблем. И пока Путь Гордого Бессмертного Демона шел какими-то своими окольными путями, она пахала. Вкалывала во благо государства, пытаясь решить бесконечное количество проблем, по сути, построить новую систему и в процессе не сдохнуть от усталости всех разновидностей.       Быть Мастером Логистики при дворе Его Императорского Величества было невыносимо. Аж до искажения Ци. Демоны по-хорошему не понимали, а по-плохому ее не воспринимали. Пока доведенная до крайней точки невозврата Шан Цинхуа не состряпала донос и не набралась смелости завалиться к Императорской семье на отдых и, внаглую выхлебав почти весь чай, заложить всех неугодных Его Величеству.       Ло Бинхэ был на редкость хорошим правителем. Выслушав четкий рапорт, он улыбнулся, пообещал все проверить лично и заняться этим вопросом. После чего… казнил всех из списка, вызвав у Шан Цинхуа потерю сознания и кратковременный ступор.       Лапочкой-няшкой Его Величество был только со своим жено-мужем и никак иначе. И сама Цинхуа была на плаву только за счет фаворитизма Шэнь Цинцю и крови императора, дающей гарантию, что она не отколет нечто неприемлемое.       Демоны под ее началом стали шелковыми.       А уж насколько шелковой стала сама Цинхуа…

***

      Держи друзей близко, а врагов еще ближе.       Раньше Шан Цинхуа не всегда понимала это высказывание, увиденное когда-то под новой главой своего романа на своем форуме, но теперь смогла прочувствовать всю глубину этого утверждения на своей шкуре.       Будучи Мастером Логистики Его Императорского Величества, она имела массу возможностей совершить диверсию, вот только сил, времени и желания совсем не оставалось. И даже если к ней приходили с мутными предложениями и договорами, то уходили ни с чем.       Ло Бинхэ Шан Цинхуа боялась до панической атаки и обморока, так что вскоре всем и вся при дворе стало ясно, что Эта жалкая Заклинательница — трусиха, трусиха, боящаяся господина до сердечного приступа. И это было недалеко от правды, в чем Мастер Логистики сама себе чистосердечно признавалась.       Цинхуа была трудоголиком и в некотором роде перфекционистом, что с ее вечно нервным, растрепанным образом пусть и не вязалось, но тем не менее. Она буквально могла изводить всех и вся и себя в первую очередь, чтобы добиться эффекта часов. Все вовремя, все четко, все по определенной системе. И пусть у других складывалось впечатление, что пик Аньдин был словно горящий бордель во время наводнения и нашествия бубонной чумы в паре с сифилисом, но на самом деле там была четкая система.       В мире своего бардака и странной логики дева Шан была тем самым гением, что властвует над хаосом.       Но, чтобы властвовать над хаосом, нужно было ни много ни мало сначала все подчинить системе и заставить работать. А вот тут возникали проблемы.       Впрочем, пять лет работы смогли выправить ситуацию, но если Шан Цинхуа умела творчески подходить ко всему и выворачивать все себе на пользу, то другие таким талантом редко когда обладали.       Поэтому, когда случился перебой с поставками и еще какая-то там хрень, срочно требующая присутствия и решений Мастера Логистики, она тут же направилась туда раздавать пинки и мотивацию.       В Царстве Демонов ее слава торгаша, способного продать мешок с воздухом за золотой слиток, нашла свое подтверждение. Опыт, приобретенный годами, когда каждую монетку приходилось вырывать чуть ли не зубами, за каждую серебрушку торговаться, как в последний раз, чтобы улучшить жизнь на пике Аньдин и вообще, было не пропить и не забыть.       И пусть пик Аньдин теперь в прошлом, она гордится своими ребятами всем своим сердцем. Они отомстили за нее. Пусть даже так, как и умели только ее Слизеринцы-Хаффлапафцы.       Так сказать, освободили все, что можно, от гнета пиковых Лордов, грубо говоря, обнесли и забрали все добро, превратили свой пик в сплошную полосу препятствий, воспользовались разработанным Шан Цинхуа специально на случай буйства Ло Бинхэ планом эвакуации, оставив подготовленный, обученный отряд «адреналиновых маньяков», которые тоже имелись на пике Аньдин, и дружно свалили в приготовленное для этого дела убежище.       Все, кто не захотел оставаться и имел возможность, вернулись домой. А те, кто остался… Старшие и младшие не могли пропасть и на подготовленной почве организовали свою организацию, своеобразную торговую гильдию высококлассных специалистов, обученных мастеров Логистики и снабжения, причем мобильных и работающих по найму.       Шан Цинхуа, попав в этот мир, много думала и даже записывала некоторые идеи, пытаясь как-то заклинательство сделать не только профессией по уничтожению демонов. Но и на благо обществу обернуть. Тот же полет на мечах — считай доставка!       И каково же было ее удивление, когда о некоторых внезапно сбывшихся мечтах она узнала.       Естественно, о бывших заклинателях с пика Аньдин узнали только спустя три года затишья, когда те набрались авторитета и уважения среди бизнесменов. Так что пойти войной на них заклинатели уже не могли при всем желании. Репутация была подмочена, а за Гильдией Торговцев стояли очень влиятельные люди в Империи. Чуть ли не сам Император отметил способность этих ребят.       У Гильдии Торговцев появились так же ответвления гильдий ремесел, такие как кузнечество, ткачество и даже тот самый Дом Мод. Не говоря уже про гильдию наемников.       Кокетки Императорского людского и даже демонического двора были крайне рады такому новшеству, как Дом Мод. Недаром Цинхуа вспоминала сбывшуюся мечту одной своей бывшей одноклассницы из другого мира!       Кто же знал, что записи и планы тогда еще амбициозной, наивной и романтичной, а также желающей завоевать мир Шан Цинхуа попадутся ее ребятам? И пусть она не стояла во главе этого формирования, теперь… отчасти ее бизнес-план осуществился.       В глубине своей души Цинхуа чувствовала себя евреем, наебавшим весь мир и оставшимся в выигрыше.       Она гордилась.       И сама занималась трудотерапией, проходя курс лечения душевных ран в компании вечных бумаг и тупых подчиненных. Неудачи в жизни? Похорони их в трудоголизме.       И когда случился новый аврал, ей в очередной раз пришлось забыть про сон на… месяц.       — Так, это унеси Казначею, это унеси… — демоница, бывшая у Шан Цинхуа помощницей и просто секретаршей, молчаливо принимала в свои руки свитки и бумаги, какие-то записки, с мрачной решимостью наблюдая за тем, как Мастер Шан с упоением шлепает печатью по воску, не успевая его толком растапливать.       — Госпожа…       — А это унеси тому тупоголовому торговцу и передай от меня лично, что если еще раз задержит поставки, то я ему…       — Мастер. У вас Совет через одну палочку благовоний, — тихо напомнила демоница, отвлекая Шан от медитации.       Цинхуа замерла, выплывая из своего рабочего состояния. Моргнула, тупо посмотрела перед собой какое-то время и с протяжным выдохом уронила тяжелую голову на стол. Тут же лбом задевая чернильницу и проливая чернила, чтобы с визгом подскочить с места, торопливо стараясь спасти ценные бумаги.       — Совет, — тяжкий вздох. — Точно, сегодня же ежемесячный совет…       Язык во рту шевелился с трудом. Шан Цинхуа выдохнула и потерла переносицу пальцами, напоследок себя ущипнув.       — Вам надо поспать. Когда вы в последний раз отдыхали? — поинтересовалась демоница, разглядывая свою госпожу.       Госпожа выглядела как какой-то выкидыш из Бесконечной Бездны.       Цинхуа и сама понимала, что лимит своего здоровья и трудоспособности превысила в несколько раз. Пусть обладатели золотого ядра могли не нуждаться в пище, воде и сне продолжительное время, обходясь медитациями, но при этом они не работали на износ, пытаясь загнать себя в могилу процессом самоубийства через переутомление.       Нет, большинство демониц и демонов втихую презирали Цинхуа, она это знала, но секретарша с непроизносимым именем была уже довольно давно с Мастером Логистики, чтобы проникнуться уважением.       И беспокойством, когда человек, пусть и заклинатель, заторможенно моргала, невпопад говорила и имела предсмертный вид, будто при тяжелом отравлении.       Шан Цинхуа была труслива, слаба и в принципе по культу силы явно проигрывала всем в этом дворце. А вот в выносливости и упорстве ее было, наверное, не переплюнуть никому.       — Совет, — кивнула себе Цинхуа. — Отчитаюсь Императору и посплю. Спасибо… Цветочек.       Шан Цинхуа при всех своих мозгах и организаторских способностях редко когда могла запомнить имена. Поэтому давала прозвища, что еще больше вгоняло окружающих в ступор.       Впрочем, имена своих персонажей она знала всегда и в любом состоянии. Ибо Путь Гордого Бессмертного Демона был не чем иным, как ее будущей могилой.       Уж в этом она не сомневалась.

***

      — Генерал, — великолепный и непревзойденный Ло Бинхэ кивнул Мобэй Цзюню. — Ша Хуалин…       Ша Хуалин заинтересованно обернулась, останавливаясь. Имена советников и высокопоставленных особ звучали по очереди, и наконец взгляд Императора остановился на Шан Цинхуа. Ее имя было выделено по-особенному, вызывая переглядки среди демонов.       Сама же Шан так и замерла истуканом у трона Его Величества, пытаясь понять своим уставшим мозгом, что, собственно, от нее хотят.       — Ваше Величество, — Шан Цинхуа честно пыталась вести себя с достоинством и не ударить в грязь лицом, но, откровенно говоря, понимала, что это полная херня. Не с ее видом глубоко задолбавшегося человека.       Спрятанные под широкими рукавами руки подрагивали, но отнюдь не от страха. Она прижимала к себе гору свитков и пыталась игнорировать иногда смазанный мир перед глазами.       — Как давно вы отдыхали, Леди Шан?       Цинхуа моргнула. Моргнула еще раз. Осторожно глянула на Его Величество и дернула губы в неловкой, дерганой улыбке.       — Ваше Величество, не стоит беспокоиться, с этой недостойной все в пор…       — Не лгите.       «Блядь!»       — Неделя.       — И снова ложь, — Император улыбнулся, едва заметно, уголками губ, пальцы изящных кистей переплелись, и сам этот жуткий мужчина откинулся на спинку трона, наплевав в очередной раз на все приличия и этикет, разглядывая несчастную писаку, как какую-то забавную букашку. В его глазах был неподдельный интерес, перемешанный с недовольством. — Мне доложили иное. И вот теперь, вы, Леди Шан, лжете своему Императору прямо в глаза. Как мне это расценивать?       При всех своих недостатках, при всей своей глупости и таланте делать одни те же ошибки раз за разом, Шан Цинхуа выучила один урок, преподанный этим миром очень хорошо.       Даже если ты попал в услужение недобровольно, сохраняй верность или сдохни. Раз уж согласилась, то тяни лямку.       Слова Его Величества Ло Бинхэ попали прямо в уши, взрывая фейерверки в голове и вызывая приступ морозной вьюги, скручивающей внутренности.       Внимательно наблюдающие за представлением высокопоставленные демоны своим присутствием намекали на то, что ничем хорошим все это не кончится.       Императору доложили. Доложили, что она не отдыхала целый месяц? Бред, Ло Бинхэ должно быть плевать на подчиненных, пока они не предают и, выполняя свою работу, не плетут заговоры и интриги.       При толпе дворян Император уж точно не стал бы справляться о ее здоровье.       Цинхуа давно уже не столь наивна, чтобы не понимать того, что, являясь приближенным человеком к Императорской семье, советником и Мастером Логистики, не останется в стороне от интриг и провокаций со стороны жаждущих больше власти представителей двора.       Подстава, заговор, интрига. Что угодно могло случиться, пока ее внимание было отвлечено и…       Цинхуа, что выглядит издерганной и усталой, а также лгущей в глаза своему Императору, пускай в попытке не выглядеть еще более жалкой и в некотором роде не показаться бесполезной, чтобы не вылететь в утиль, сама себе вырыла могилу своей ложью.       Если ты не нужен, тебя выбрасывают. Быть выкинутой совсем не хотелось. Но, видимо, это ее участь как пушечного мяса, второстепенного персонажа. А вот кончина будет как у главного злодея.       У нее полно доказательств, что она ничего такого не замышляла, но… Но. Кто сказал, что у заговорщиков, кем бы они ни были, их меньше? Задержка с поставками, вся эта круговерть и бедлам в последний месяц. Цинхуа было не до интриг, у нее масса других проблем, которые она разгребала в огромных количествах, игнорируя сон и отдых.       И вот теперь ситуация повернулась совершенно другим углом.       — Месяц… — у Цинхуа искусаны губы и голос слишком слабый. Ей кажется, что она слышит удары молотка, что имитирует ее же сердце, испуганно забивая воображаемый гвоздь в крышку ее собственного гроба.       — Месяц… — от вкрадчивого голоса Императора у Шан Цинхуа сердце рухнуло куда-то вниз, по спине скользнул холодок безотчетного ужаса.       — Ваше Величество, в связи с волнениями на Восточных границах… — Цинхуа говорит торопливо, отчет срывается с языка с запинками, и мысли лихорадочно носятся по черепной коробке. Она нервно облизывает губы, чувствуя себя загнанной в угол.       Вспоминает, что участь главного злодея была весьма печальна. И, кажется, само отчаянье кусает за кончики пальцев на руках, заставляя их, скрытых под широкими рукавами, дрожать.       У автора романа Путь Гордого Бессмертного Демона слишком хорошая фантазия. Она никогда на нее не жаловалась, читатели, впрочем, тоже. Особенно на разнообразие пыток и ужасных концовок очередных второстепенных жизней. Они были всего лишь персонажами, зачастую картонными, и уничтожать их штабелями было слишком легко. Вычеркивать их имена, чтобы придумать новые. Что может быть проще?       Шан Цинхуа и рада бы обмануться, спрятаться в очередной лжи или сделать вид, что все это происходит не с ней, вот только сейчас, у ступеней трона и того, кто на нем восседает, у ее собственного порождения буйной фантазии, не получается солгать самой себе.       — Генерал, — скучающе тянет Ло Бинхэ, и Цинхуа чувствует, как на ее шее затягивается удавка. Или смыкаются руки, ломая шею.       Ее грубо хватает за плечо Мобэй Цзюнь и встряхивает, выводя из ступора, тем самым ясно говоря свои намерения. Цинхуа не сопротивляется, даже не думает, просто пытается хоть чуть-чуть сохранить остатки своего достоинства.       Здесь, в этой безумной вариации мира, нет гарема, но интриг и так достаточно, чтобы сгубить очередную невиновную. Вот только теперь сгубят не какую-нибудь служанку, что не понравилась одной из жен Ло Бинхэ, благодаря фантазии Самолета, Пронзающего Небеса. А самого автора этого романа.       Ее хватает лишь до выхода из зала, после чего ноги подгибаются и Цинхуа закрывает глаза, падая в темноту, уже не сопротивляясь усталости и изнеможению.       Роль отыграна. Пора заканчивать.

***

      Ей снятся невеселые сны, если честно.       Во сне она близоруко щурится, но, даже чувствуя на носу тяжесть очков, все равно видит размыто и нечетко. Пахнет давно забытым кофе из кафе за углом. Там продают здоровские булочки. Мигает в стороне размытая надпись пиццерии. Линхуа не помнит название и логотип, помнит лишь то, что пицца вроде бы была там восхитительной.       Под ногами мокрый асфальт после дождя. «Потертые» модные кеды, которые она носила так давно. Целую жизнь назад.       Из сна-воспоминания она уходит в другое.       И пытается прорваться сквозь размытости, рассмотреть давно забытые лица, с трудом узнавая голоса. Мама. Папа. Возмущенные нотки на грани ругани. «Делай что хочешь!» — звучит со стороны размытой женской тени. Раньше казалось, в этом голосе звучал гнев и злость, а на деле… бессильная усталость.       Шан Линхуа, неудачливая писательница гаремного романа, хочет сорваться вперед. Рвануться, спрятаться в объятьях женщины без лица, прижаться и никогда не отпускать.       Хочет рыдать, срывая горло, вцепиться так, чтобы не вырвали. Не забрали. Не отняли.       Шан Линхуа, Сян Тянь Да Фэйцзи, идиотка, которая даже адекватное прозвище себе придумать не в состоянии, хотела домой.

***

      В камере было холодно. Впрочем, вряд ли кого-нибудь волнуют такие мелочи, как холод для заключенных.       Шан Цинхуа проснулась в слезах, вцепившись в волосы. Холодя кожу головы замерзшими пальцами, она едва сдерживала надрывное рыдание, что готово было превратиться в вой, но замерло на сиплом, сдавленном:       — Я хочу домой. Я не хочу умирать…       В ответ ей была тишина. Только факелы чадили под потолком.       Служка, притащивший ей на удивление приемлемый обед, оскалился:       — Через месяц эту ничтожную человечку казнят!       — Вот как, — лишь выдохнула она ему в спину, а после завалилась спать на набитый соломой матрас, отвернувшись лицом к стене.       В этой тюрьме не было никого, кроме нее. Видимо, перед тем, как ее казнить, нужно было довести ее до определенной отметки отчаяния одиночеством и осознанием грядущей смерти.       Шан Цинхуа уже было все равно.       Вытягивая из лежанки соломки, она скручивала их, пытаясь придать им хоть какую-то форму, вспоминая, как в детстве у бабушки она играла с детьми в подобную игру. Из памяти выплывали полузабытые песни и мелодии, которые Цинхуа напевала себе под нос, так как если чуть громче произнести слова, то их разнесет по всему тюремному этажу.       Ей не нужно было никуда бежать. Ни от кого-то спасаться или спасать. В камере три на три метра было на удивление спокойно. Можно спать вдоволь, отдыхать, мечтать и медитировать, впадая впервые за долгое время, а может и за всю свою жизнь, в состояние покоя.

***

      С каких это пор тех, кого казнят, приводят в порядок?       Ответ на этот вопрос Цинхуа не знала. Но тем не менее факт оставался фактом. Ее вытащили из камеры, сопроводили в ее же комнаты, что ничуть не изменились, предоставили ей ванну и все остальные блага цивилизации.       Служанка, приставленная к ней, молчала как немая, ни о чем не говоря, даже когда затягивала пояс на талии и собирала непослушные волосы в прическу.       А потом к ней пришел Мобэй Цзюнь. И вот его-то как раз видеть совершенно не хотелось. Демон прогнал служанку и замер нервирующим элементом обстановки позади сидящей перед зеркалом Шан Цинхуа, наряженной будто на свадьбу. Причем не чью-то, а свою.       Черно-синие одежды были ей привычны. Черный — как дань тому, что она служит Его Величеству Императору Ло Бинхэ. Синий — дань памяти и уважения одеждам, которые носили адепты пика Аньдин.       И немного уже не своему Королю.       Под роскошными многослойными одеяниями была скрыта ее худая фигура, россыпь шрамов на коже от всего на свете. Цинхуа многие могла из них свести, стоило только обратиться к целителю-заклинателю, но она уже давно заимела привычку не выставлять свои проблемы на всеобщее обозрение тому же Му Цинфану, да и считала их своеобразными напоминаниями о пустоголовости. Наглядными, так сказать. Поэтому шрамы удалялись лишь с тех мест, которые не скрывала одежда. Чтоб не вызывать вопросы.       Так они и смотрели друг на друга через отражение в бронзовом зеркале.       — Сегодня состоится казнь предателей, — от голоса Короля северных рубежей Цинхуа вздрогнула.       — Значит, у этой будет компания, — отрешенно заключила Цинхуа, рассматривая пальцы на своих руках и просвечивающие через кожу венки.       — Нет.       — Эта… никого не предавала! Ни своего Императора, ни… своего короля! — слова прозвучали внезапно даже для нее. Отчаянный порыв, озвученная правда, пусть даже и правда это только для самой Цинхуа.       Она не предавала!       — Этот знает.       — Что?       Прикосновение к плечам вызывает дрожь и неосознанное ожидание удара. Цинхуа съеживается, пытается спрятаться, жмурится. Но удара нет, боли тоже. Руки демона мягко лежат у нее на плечах, будто предупреждая ее попытку сбежать, и она макушкой чувствует почти невесомое прикосновение чужих губ к своим волосам.       Ошарашенно распахивает глаза, натыкаясь на отражение в зеркале, которое не обманывает.       Чужое дыхание тревожит волосы на голове, когда мужчина говорит:       — Этот знает, что Шан Цинхуа была верна ему.       Цинхуа тупо смотрит на свое отражение и видит в нем побледневшее почти до синевы собственное лицо с ошарашенными карими глазами на пол-лица. По коже шеи, задевая ключицы, холодным металлом скользит изумительная тонкая цепочка с синим камнем в оправе в виде морозных узоров, в глубине которого светится едва заметными голубоватыми переливами метка демона.       Как на лбу самого Мобэй Цзюня.       Ее Король, больше ничего не сказав, стремительно вышел из ее комнаты.       — Я ведь уже… сумасшедшая, да? — спрашивает у своего отражения заклинательница.       Молчание в ответ — знак согласия.       С тихим, ненормально истеричным смехом, ей кажется, в ней что-то окончательно и бесповоротно рушится.       И под грохот собственных руин ей нестерпимо хочется сбежать.       Я не верю. Оставьте меня в покое!

***

      Цинхуа не впервой быть наживкой и приманкой. Но тогда она не смирилась с собственной смертью.       Сейчас же, слушая, как ей объясняют всю подноготную провернутой интриги в узком семейном кругу Императора, она чувствует себя половой тряпкой, об которую вытерли ноги.       В очередной раз.       Умом-то она понимала, что да, ее реакция должна была быть естественной, чтобы заговорщики поверили. Да, она должна была быть смещена с должности, чтобы они думали, что смогут оторвать кусок пожирнее, пока цербера нет на посту. В конце концов, Цветочек справилась со всем и без Шан. В конце концов, незаменимых нет. Да, содержание ее в тюрьме, всерьез ожидающую смерти, было необходимостью, чтобы даже у слуг, приносящих еду и время от времени заглядывающих к ней, не возникло подозрений. Тут везде глаза и уши, а интригой рисковать было нельзя.       Вот только у Шан Цинхуа дрожат руки и в груди режет без ножа. Она уже смирилась с тем, что умрет, а тут…       Ей вроде как даруют жизнь, вот только жить уже не хочется.       Цинхуа смотрит на своего Императора, на его улыбку, обращенную к Шэнь Цинцю, и чувствует, что она дошла до той точки, до которой должен был дойти главный злодей. Когда не осталось ничего. Ни семьи, ни друзей, ведь даже с Шэнь Юанем они не стали друзьями на самом деле. Шэнь Юань — это очередной самообман, не более. Он пусть и не самая главная, но тоже ступенька, что подвела ее к краю.       У Шан Цинхуа нет дома. Нет даже пика Аньдин, который она могла бы с натяжкой назвать домом. Комнаты в Императорском дворце — тоже не дом. Иллюзия.       В ней убили уже давно всю самоуверенность, сбили спесь и вытерли об нее ноги. Этот мир вообще разбил и переломал, перемолол, вытряхнул все самое тайное, все потаенное, вывернул наизнанку, сдирая наждачкой по беззащитной коже напускную мораль и нравственность.       Оставляя все то дерьмо, которым на самом деле является человек.       Мир, чьим создателем она являлась, не оставил ничего. Даже гордости.       Ее богатые одежды шелестят, когда она ставит пиалу с чаем на стол, поднимается на ноги, чтобы опуститься на колени перед Ло Бинхэ и умоляюще прошептать едва ли не в его сапоги.       — Прошу… отпустите!..       В тишине, опустившейся в императорские комнаты, она, заменившая Шэнь Цинцю, умоляет дать ей свободу. Покой.       Шан Цинхуа, жалкий, ничтожный человек, по лицу которого градом бегут слезы, смывая косметику, стоит на коленях и умоляет, умоляет, умоляет, захлебываясь рыданиями и надсадным воем.       — Я не…       — Тогда убейте, — она вытирает слезы и сопли шелковым рукавом своего одеяния, сидя в ногах Императора. Жалкая и разбитая, бесконечно уставшая.       Пепелище.       И больше ничего.

***

      Шан Цинхуа всегда была плаксой и нытиком. Она могла реветь днем и ночью, но все равно продолжать делать свои дела. Даже через слезы.       И сейчас она снова не может сдержать слез. Шмыгает носом без остановки, давится дыханием и безуспешно пытается успокоиться.       Над головой раскинулось синее-синее небо, которое она не видела столько лет. Запахи прелых листьев, влажной земли и первых морозов кружат голову. Цинхуа глотает воздух, пытается насытиться, впитать, осознать.       Сво…бода? Нет, свободы ей не видать никогда, так как она все еще пленник мыслей и воспоминаний. А вот покоя? Покоя она ищет. Жаждет найти.       — Эту госпожу будут искать, — Император смотрит на нее хмуро и даже недовольно. В ней больше нет крови. Ничьей нет, кроме ее собственной.       — Не найдут, — отчаянно мотает головой Шан Цинхуа.       Не найдет. Не найдет! Не найдет-не найдет-не найдет!       Цинхуа смеется, обхватывает живот руками и прижимается лбом к земле, чуть покрытой инеем. Улыбается счастливо.       — Не найдут.       Этот мир она знает лучше всех, так что никто и никогда ее больше не найдет.

***

      Шан Цинхуа многому научилась на пике Аньдин. Поэтому отчаянный порыв уйти в отшельники на удивление почти не приносит ей проблем. Да, она все так же рассеяна, иногда глуповата, но это ничего. Без этого было бы странно. В конце концов ей много и не надо.       Небольшая хижина посреди леса, недалеко от реки. Вода есть, еды полный лес, под рукой горка заготовленных талисманов и меч всегда с собой. Слетать за одеждой несложно, не сбыть товар, которым лес просто кишит, грешно.       Вечерами, пока горит огонек, освещая листы, она пишет сказки. Не злые, добрые, детские сказки. Поучительные, быть может, немного наивные, но… добрые.       Ужасов и так достаточно для этого мира. Как и для других.       Но не все ужасы согласны ее отпустить просто так.       Когда среди прохладного, но все же летнего дня тебя вдруг внезапно окружают снежинки, а изо рта вырывается пар, ничего хорошего ждать не стоит. И замершая истуканом Шан Цинхуа уж точно не верила в чудеса и сказки. Появление Мобэй Цзюня выбило и так шаткую опору, которую она строила несколько лет отшельничеством, в одно мгновение превращая из спокойной, уравновешенной женщины в плаксивую нюню.       — Больше не сбежишь, — голос заставляет вздрогнуть, но ожидаемой боли нет. На плечах тяжелый мужской плащ с меховой отделкой, в котором она едва не тонет. Чувствуя, как кожу лица щиплет мороз, она ловит какие-то отчаянные, порывистые, болезненные поцелуи Короля северных рубежей из Царства Демонов.       В его плаще тепло. В крепких, едва ли не болезненных объятьях надежно. А в ледяном дворце за множеством ледяных дверей — спокойно.       И пусть ей придется научиться доверять, она согласна на это. Ведь все, что ей на самом деле было нужно, — это дом, уверенность в завтрашнем дне, пачка бумаги и чернила.       Покой.