Товарищи?

      Твëрдость доски натирает прислужливо склонëнное колено. Покручивая бороду, как сигарку, так же пропахшую табаком, Хокаге отрывается от мольберта.       Придвигает на край стола, близкий к подчинëнному, развëрнутый свиток.       — Прочти.       Повязка липнет ко лбу, Итачи не нужно вставать, чтобы исполнить приказ. Внутри него, подстать спирали дыма над трубкой Третьего, вертится отравляющее, но согревающее и доставляющее кратковременное удовольствие. Новая миссия. Необычная.       Он заслужил доверие Хокаге.       — Я думал, все анонимные заказы поступают в Корень АНБУ, Хокаге-сама.       «Как грязная работа», — не добавляет он.       — Верно, Итачи. Но после этого они проходят через моë согласие, прежде чем приводятся в исполнение.       Значит, Данзо тоже видел.       

«Отступник Скрытого Тумана, скрывшийся от преследования. Прибудет в Скрытый Лист к первому дню седьмого месяца, прикрываясь членом труппы «Отбросы» под псевдонимом Масочник. Отличительный признак: чëрная керамическая маска на лице. Генин, не завершивший ни одной миссии. Просьба выследить и вернуть. По необходимости — убить»

      — Деньги были прикреплены к свитку, — прокуренно, въедливо сообщает Третий.       Чмокает деланную трубку и, не морщась, ноздрями выпускает дым. Написанное утопает в сером и вонючем.       — Каков мой приказ? — уточняет Итачи, временно снятая и прикреплëнная на поясе маска АНБУ мешается.       — Одиночная разведывательная миссия. «Удаление» необязательно. Я не собираюсь возвращать это дело в Корень. — Учиха понимает: Данзо не станет церемониться и ставить «необязательно» ради защиты Конохи, даже если заказ анонимный и никаких подтверждений, кроме денег, не имеет. Может пострадать невинный ребëнок (судя по тому, что он генин). — Но если возникнет обстоятельство, то в твоих полномочиях устранить угрозу. В мирном случае я верну денежное вознаграждение деревне.       Скорее всего, не вернëт в любом случае — экономика деревни оставляет желать лучшего.       — Полагаете, анонимность принадлежит Скрытому Туману? — озвучивает очевидную и единственно логичную догадку Итачи, не поднимая взгляда-скана от иероглифов, писанных явно на скорую руку.       — Это не та деревня, которая в открытую станет просить нашей помощи, поэтому ты прав. Все знают, как Скрытый Туман не любит отпускать своих отступников. Если мы возьмëм его под стражу, вероятнее всего вскоре Киригакуре его выкрадет, и мы должны будем это позволить, чтобы избежать вооружëнного конфликта. Задание будет выполнено, обе стороны удовлетворены.       Скрытые отношения скрытых деревень дают ростки там, где появляется взаимная выгода и стирается многолетняя вражда. Конечно, Третий верит, что когда-то это послужит миру.       Кивок, и после сухого обмена деталями Итачи тихо прикрывает за собой дверь. Конечно, наличие «очевидной и единственно логичной догадки» не означает, что у него нет своих предположений. Перед самым уходом, когда Третий дымит в сторону и закрывает себе обзор, в полуобороте головы, под навесом чернущей чëлки, совершают один оборот томоэ в глазу.

* * *

      Отталкивается от встряхивающихся за ним веток, уворачивается от листьев в длительном прыжке, почти парит. Ему нравится это ощущение. Мысленно воспроизводится увеличенная, врученная Третьим карта местности близ границы Огня, которую, по докладу дозора, недавно пересекли «Отбросы». Итачи слышит птичий крик и останавливается на ветке, переводя дыхание и слегка встряхивая ногами поочерёдно. Ворон горделиво присаживается на его руку, исследует умными глазками, с его лапки Итачи снимает доклад отправившихся на слежку дежурных о местонахождении и направлении труппы. Из набедренной сумки он вынимает испечëнную мамой булку и крошками угощает свою птицу, прежде чем скорректировать курс и перехватить небольшую, но шумную группу людей — его цель. Щипки клювика половину дороги ещë чувствуются на ладони.       «Отбросы» все с недетскими сумками, они глазеют на природу, которая кажется Итачи обычной, родной. Воля путешественника, его открытая мимика, раскрашенная эмоциями от всего и не знающая притворства. Но не Масочник. Он в самом конце строя отмахивается от назойливо прыгающей вокруг него девчонки и несëт груз за них двоих. Молчит, изредка уставится на девочку чëрной маской, а та пускается в хохот и продолжает ход подпрыгиваниями. Собранные в два хвоста, в красных подвесках, еë волосы переливаются серебром на солнце. Брови такие же выбеленные, сливающиеся с бледной кожей почти.       Итачи без труда скрывает своë присутствие в кронах деревьев, не сводит глаз с чëрной маски и держится наготове. К обеду труппа располагается у речки, блаженно скидывает сумищи в одну кучу и тянет забитые плечи. Поднимаются дружные разговоры. Все простые, весëлые, яркие и детальные. Третий оповестил, что они раз в полгода-год заглядывают в Коноху и устраивают открытые представления простому народу, который сам потом деньгами забрасывает. Цирковая подделка, но зато люди в ней — настоящие. Итачи отвык. В пределах деревни остались угрюмые соклановцы и интриги, не дающие спать. На природе дышится легче.       Подобравшись поближе и выглядывая из-за кустов (невооружëнному глазу его, скрывшего чакру и себя всего полностью, всë равно не заметить, а если Масочник подаст вид, то информация в свитке наполовину подтвердится), Итачи разбирает растянутый, насмешливый, ломающийся голос своей цели. Все на перекусе, и беленькая девочка умоляет спутника снять маску и нормально поесть со всеми, но Масочник приминает траву своим весом и велит ей любопытство своë засунуть кое-куда. Девочка зовëт его «братик Кисаме»; Итачи припоминается Саске, погрустневший и надувший щëки во время проводов.       Вся эта картинка, спокойная и наверняка ложная, совсем не вяжется с представлениями об отступниках, о предателях, о преступниках, которых отлавливают и сурово наказывают. «Скрывшийся от преследования» значилось в свитке, и ясно было, что речь идëт об Отряде Ниндзя-охотников Тумана, который с двойной мерой жестокости расправлялся со своими нукенинами. Если даже такое подразделение упустило этого Кисаме, то он, должно быть, приложил все усилия, чтобы разорвать узы с родиной.       Но зачем?       Предательство деревни...       Учиха этого не понимал.       В непроглядной маске Кисаме два крошечных отверстия для глаз, однако тьмы в них больше, чем в цвете самой маски.       — Это может быть что угодно. Ловушка, проделка, правда. Скрытый Туман не охотится за отступниками вечно, но и не передаëт их так просто другим деревням. Тем более не доверяет шанс убить их с возможностью из трупов ниндзя заполучить информацию о техниках. Я доверяю тебе разобраться, в чëм дело.       Хокаге льëт воду, навешивает на уши по разваренной лапшичке и подëргивает за ниточку фразой «Я доверяю». Итачи не глуп.       «Данзо-сама тоже читал тот свиток и не мог не приложить к этому своей скрытой руки. Вероятно, это был компромисс: либо Данзо-сама посылает своих людей и спокойно убивает человека без веских на то причин, либо за это дело возьмусь я. Ему нужно на время убрать меня из деревни, чтобы обдумать ситуацию с кланом. Лишняя миссия — хороший выбор».       — Есть, Хокаге-сама.       Но Итачи тоже нужно это время.       Под конец первого дня заснуть никому не даëт разыгравшаяся гроза — редкость этих краëв. Летят расставленные приготовления и заготовки декораций будущих шоу, все в судорожной панике крепят палатки под охраной валунов и делятся одеждой. Итачи не может более отсиживаться на деревьях, которые рвëт и мечет, а его сумка зацепляется, распыляя запасы еды и пару бумаг по бешеному воздуху. Он любит дождь, но от него сейчас лишь единичные хлëсткие капли. Торжествует и берëт всë под свой контроль ветер, наклоняющий мир наискосок, закладывающий его уши свистом и запугивающий жëлтыми кривыми молний на низкой и немытой крышке неба.       Главное то, что Кисаме, обладатель большей физической силой из всех, берëт ночлег на себя и ставит лишнюю палатку, приоткрывая еë для ведомо-неведомо кого. Накануне ужин ему выдали наравне со всеми, но он не притронулся к нему и, прежде чем залезть в палатку с Моби (той беленькой), зачем-то выкидывает завëрнутый паëк в сторону. В сторону Итачи, расценившего потом, что лучше подтвердить своë присутствие, чем оголодать, потерять бдительность и упустить что-нибудь поважнее. Тем более что...       Не смея просить подкрепления, он следит пару дней и столько же не спит. «Отбросы» следуют по речке, в дороге беленькая девочка рисует рекламные плакаты к их выступлениям и донимает Масочника. Тому нравится развешивать подзатыльники, редко вступать с кем-либо в контакт и постоянно озираться. Каждую и довольно частую остановку все тренируются: безглазая старуха скрипит «Стихия огня!» и вертит подожëнный обруч, мальчонка в радужных гольфах жонглирует макибиши, лысая женщина облепливает себя взрывными печатями и остаëтся невредима после активации.       Да они же... Все шиноби!       Первая мысль — группировка, под прикрытием пробирающаяся в деревни и невесть что замышляющая. Вторая — воспоминание о том, что они не раз уже заявлялись в Лист и Хокаге сам был в числе их зрителей.       Скорее всего, все отступники с разных деревень, прячущиеся от закона на виду. И чем больше Итачи следит, фиксируя всë скучное в блокнот для будущего отчëта, тем больше сомневается в том, что шиноби. Слишком беззаботные. Оставившие бытие ниндзя в прошлом.       Все, кроме Масочника.       Он не тренируется. Ещë он босиком и в коричневых обносках, худощавый, бездомный подросток, что не ест за всë время ни разу и местами подолгу рассматривает тени с притаившимся в них Учихой.       На привале под первыми намëками звëзд он отлучается. Моби дëргает за майку, открывающую его жабры на плечах. Проглотив зевок, Итачи подключается.       — Я отлить, Моби. Или тоже за мной увяжешься?       Краснеющая девочка остаëтся у разведëнного огня. Кисаме на ходу запихивает что-то из рюкзаков в карман, и Учиха решает, что это его способ поесть в уединении. Ему, с известным видимым лицом, громким именем и вместе с ним рождëнным долгом перед деревней, такой жизни не понять, но заинтересоваться — вполне можно. Труппа решила задержаться на целую ночь и разбила лагерь, который Итачи покидает следом за Кисаме. Масочник становится у реки, насвистывает в поздний вечер и, судя по шороху, приспускает штаны. Оба ждут.       Журчания струи не следует.       — Выходите уже, ну, — всë ещë стоя спиной, провоцирует Кисаме.       Итачи недолго раздумывает, затем его силуэт проясняется, и из личных мотивов он до того резким прыжком покидает кусты, что воздух шуршит. Кисаме не может оценить искусности и практической невидимости манëвра: он не оборачивается.       — Нападайте первыми, — вместо этого требует он.       Итачи заинтересованно поправляет маску.       — Я не намерен сражаться.       — Ха, ага, а я — первый парень на деревне. Не смешите. Вы же из Конохи?       Нет ответа.       — Сколько вас?       — Я один.       — Неужто у превеликого Листа закончились людишки? — Голос заедает маска, но стëба в тоне не убавляет.       — Нет, но ты сам написал, что являешься генином без единой оконченной миссии, чтобы деревня не послала сильного отряда. И, очевидно, чтобы не послала умного.       Молчание только подтверждает то, что в соку мозга Учихи наваривалось уже давно. С самого начала этой миссии.       Совсем тихо потрескивает огонь за толпой деревьев, голоса, окружающие его, ничего не подозревают и сыто травят байки из своих прошлых жизней.       — Стало быть, называешь себя слабым да гениальным? — Голос под маской не дрогнет и не теряет в смешинке, но на то ему требуется слишком много времени, и издëвка звучит для Учихи капитулляцией.       — Сам посуди.       — Как догадался, что это я написал?       — Просто. Даже если бы правительство Скрытого Тумана до конца... потеряло рассудок, то не стало бы указывать ранг отступника. Лишнее. Ты плохо знаешь свою родину.       — Лучше бы не знал вообще, — презрительно выплëвывает Кисаме и в чувствах оборачивается. Кладëт руки в карманы. Принимает обманчиво непринуждëнную позу. Оторванный грозой кусок дерева проплывает по течению. — Симпотная маска.       — Взаимно. Не мог ли бы ты вытащить оружие из карманов?       Масочник так отклоняет голову, словно экспрессивно закатывает глаза.       — Ты чë, мысли читаешь? — Он выворачивает карманы и показательно откидывает леску для декораций труппы (душить намеревался?), но кунай зажимает в руке. Вернее, вдоль руки, не так, как положено: указательный постукивает по кольцу основания, а острый конец направлен прямо к собственным венам.       — Я уже сказал, что не собираюсь прибегать к бою.       — Попрëшь против миссии? — ядовито напирает Кисаме.       — Отчего же? — Живая нотка проскакивает в тембре Учихи. — Не пойду.       Чей-то хохот лесенкой обвивает округу. Кисаме вздрагивает, ослабляет хватку на кунае и едва видимо мотает головой.       — Тебе не приказано меня убить? — сомневается он.       — Не все деревни так же жестоки, как твоя.       Кажется, это должно вернуть разговор в прежнее русло и даже подлить маслице злобы в огонь, но выражения чужого лица не видно. Кисаме садится на траву, перекрещивает ноги. Итачи поступает так же, но на колени, выдерживая осанку по привычке, которой давно не придаëт значения. Их разделяет достаточно расстояния и вопросов. Переменившееся положение Учиха принимает за призыв начать первому.       — Идея была неплохой, но воплощена неумело. Полагаю, в грозу палатка и еда были, чтобы проверить, есть ли слежка? Ты не того уровня, чтобы обнаружить меня, но ты знал, что я должен быть.       — Кто-то больно самовлюблëнный, а?       — Кто-то язвит, потому что не имеет опровержений? Я говорю как есть, я знаю свои способности. И могу их доказать на деле, — холодно напоминает о своëм преимуществе Итачи. — Но вместо причинения вреда я хочу спросить: почему ты покинул Скрытый Туман?       Кисаме прекращает разрывать траву кунаем и резко поднимает голову. Смотрит. Смотрит, хотя этого не видно...       ...Он конкретно такого вопроса не ожидает. Гораздо логичнее спросить о мотивах того, из-за чего они, два незнакомца в масках с враждующих по идее сторон, сидят теперь и беседуют возле сглаживающего атмосферу течения с точкой костра поодаль? Почему Кисаме заказал убийство самого себя и вдруг надумал сопротивляться, подставив ситуацию, в которой открылся противнику?       Он оглядывается — в этой маске нихера не видно — и примечает белый проблеск за одним из стволов. Ëкает.       — Сам ж имел в виду, что деревни разные бывают, — неохотно отвечает, вонзая кунай наполовину в сырую разодранную почву.       — Да. Но их объединяет воспитание в жителях любви и почитания родины. Без этого невозможен мир шиноби.       — Хочешь сказать, что как бы ни проебалась деревня, ты должен правительству жопу лизать?       — Не знаю. Поэтому и спрашиваю.       Невозмутимый до раздражения.       Хошигаки выдерживает паузу, чтобы снова найти под прикрытием леса белую ленту, и рассказывает.       — Возможно, ты слышал о выпускном экзамене Тумана.       — Гм.       — Мне пришлось убить лучшего друга на нëм. Единственного. Переломить ему рëбра, чтоб не говорил, чтоб не просил остановиться, и задушить, когда ему и так это тяжело давалось.       Под маской Кисаме закрывает глаза. Это плохо; мало ли, тактика коноховца такая — усыпить бдительность, разговорить, подкрасться либо подкрепление своë со спины напустить. Во всяком случае, Кисаме не чувствует больше угрозы неопознанного лица.       — У меня был знакомый, мечтал совершить переворот. Я всегда смотрел на него, как на полоумного. Сколько этих Гражданских было, а толку?       Не смотря, Кисаме выставляет перед собой руки, которыми лишил жизни последнего дорогого человека. Когда тело перестало содрогаться, рухнуло облегчение, после — тихий ужас. Запах мочи, непонятно только, чей.       И инстинкт бежать. Бежать с места, где убийство своих в порядке вещей, где отвращение к себе пересиливало ребëнка, которого пока не сумели сломить.       — Но я понял его убеждения. Кровавый Туман — вот что стоило назвать «Отбросы». Я сбежал.       — Почему не присоединиться к идее переворота? Почему не попытаться сделать свой дом лучше? Не стать Мизукаге?       — Я? Мизукаге? — Кисаме прорывает смехом, поздновато затыкающимся. — Сколько тебе лет? Должен понимать, что нормальными Каге рождаются.       — Пожалуй, могу поспорить.       — Мне насрать, что ты можешь, — несдержанно огрызается Кисаме. — Спросил — слушай и учись. Посмотрел бы я на тебя, если бы... если бы ты... родился там.       Незнакомец свешивает подбородок, как бы действительно призадумываясь.       Омерзение и гнев врезаются в маску и проявляются дрожащим шумом. Капли слюны, срывающиеся в запале, усеивают керамику изнутри, и злые вздохи через еë призму становятся предательски явственными.       — Каге хотят признания, но хера с два это всемогущие люди, которые добиваются хотя бы половины нужных перемен. Идти в жертву этому титулу, чтобы умереть в очередном конфликте — нет, спасибо.       — Парадоксально, что в итоге ты предоставил себя в жертву другой деревне.       Бесит, что пацан читает его лучше, чем Хошигаки понимает сам себя.       — Полагая из твоих слов о ценности собственной жизни, ты подсознательно хотел выжить, отчего сформулировал послание так, чтобы смог оказать сопротивление убийцам.       — Да. Да. Мне жизнь дорога. Это плохо? Даже если ты выбрал уйти, то Туман наступает на пятки. Мне удалось отвязаться, потому что я присоединился к «Отбросам». Случайно пересëкся, прикинулся фокусником-неудачником с помощью клановых ниндзюцу, а потом оказалось, что здесь все с подобным прибабахом. Мне в кои-то веки повезло.       — Я не считаю желание жить плохим. Даже если ты осознаëшь бессмысленность существования, то продолжаешь искать причины, какой бы жизнь ни была. Это правильно, потому что все мы нужны нашим деревням. Мы, а не наша боль. Самоубийство — верный исход, если это принесëт пользу. Ты — нукенин. Заказав свою голову, ты был прав.       — А ты нет. Считаешь, все те люди, — Кисаме кивает на лагерь, — достойны умереть, просто потому что, в отличие от тебя, выбрали свободу?       Парень неизвестного возраста затыкается. И Кисаме рассказывает о том, о чëм хочет. Не ему, правда.       — Когда первый раз со мной в составе выступали в какой-то скрытой деревне — не помню уже, — то на приготовлениях я увидел, как... Короче, мужик какой-то в форме шиноби к бабе лез. Она пыталась отказывать, сразу видно, что гражданская простенькая, робчилась, в поту вся тряслась. Он сложил печати, в глаза глянул и внушил, что она хочет его. Утащил в переулок. Меня выбесило. Ниншу — нахуя? Если половина не умеет держать себя в руках после получения силы. Я заметил этого ублюдка в толпе во время шоу. Вызвал его для фокуса. Запер его в водяную тюрьму. По задумке он должен был выбраться, но я не позволил. Он стал захлëбываться, и ты б знал, какое наслаждение я получал от того, как он подыхает при всех. Публичная казнь для мрази. Смерть, которой он был достоин. Я перевоплотился потом в него, вышел на сцену, мол, так задумано было, всë нормально, фокус, все дела. Тело скормил своим акулам.       Прошло два дня, три, они уехали уж, но скребущее чувство чем далее, тем серьëзнее становилось. Ненависть к незнакомцу обернулась на себя. Кисаме вычеркнул Туман, но заложенная им нормализация убийства не заставила его дрогнуть или усомниться. Он по сей день холит эту ненависть в себе.       — И я понял, что поступил ничем не лучше. Также воспользовался своей силой и возомнил, что могу управлять человеческой жизнью и даже отобрать еë. Я изучил наш график шоу и отправил анонимный заказ в Коноху.       — Почему не сам себя?       Кисаме помалкивает.       — Понятно. Не осмелился бы. Но ты и сейчас хотел дать мне отпор. Почему всë-таки?       Белая лента колышется, прячется осторожнее за столбом дерева.       — Увлëкся? Наверное, так. Тут есть девчонка... Моби. Ты не мог еë не заметить. Крутится всюду, нос свой суëт.       Кисаме самому слышится улыбка в своих словах.       — Она у нас гимнастка. Гнëтся так, словно бы костей нет. Сначала раздражала мелкотня, а потом... У неë самой дерьма за плечами побольше нашего, а она лыбится во все свои сколько там зубов, рисует, выступает и радуется делу. Заразно это, походу, но мне показалось, что всë не слишком дерьмово. Влился. Понравились даже восторженные взгляды смотрящих, когда я всякую херь на ходу выдумываю на сцене.       Облегчить душу, выговорить, высказаться, признаться — ничего не откликается приятностью, как могло бы. Кисаме чувствует себя слабаком и простофилей. Не только он:       — Ты слаб для того, кто вырос в Тумане. Я пацифист, но принимаю насилие на уровне должного. Уверен, в Тумане такие вещи, как домогательство, были на каждом углу, и ты с этим не смирился?       — Моби, — оправдывается Кисаме. — Она, блять, ребëнок, а ей приходится эти широкие штаны носить и под мальчика косить, чтобы к ней не приставали попутные пьяницы.       — Вы привязались и забоялись повторения произошедшего на экзамене.       Кисаме цокает. Раздражает пацан. Что за аристократов в Листе выращивают? Касается ветер, контрастно-белая лента волос вздувается из-за прикрытия.       Маска значительно сужает обзор. Кисаме смотрит на огонь, но тот разросся. До пожара.       — Блять!..       Он вскакивает, а парень медленно поворачивает голову. Огонь на поляне полыхает. Криков нет. Кисаме несëтся мимо замершей испуганно белизны. Добрая, любознательная, чистая, но пугливая...       ...Когда Масочник уносится, ненормально сжимая кунай, Итачи игнорирует зов сердца броситься за ним. Бесшумно подкрадывается к девочке, Моби. Еë глаза искажают пламя, и они не сразу замечают Итачи. Моби отскакивает за него, стискивает в кулачке форму АНБУ. Уязвимый перед детским сердцем, Итачи берëт еë за руку и прикрывает, ведëт ближе. Девочка буровит ногами землю, застревает, не хочет. Итачи садит еë себе на спину, накрепко держит и сокращает расстояние.       Его первое воспоминание — война, пустырь, тела. Он не понимает, что ребëнку нежелательно свидетельствовать такое. Ему нужно разведать.       Там бой.       Один на четверых. Остальные трупами-угольками догорают вместе с вещами «Отбросов». Моби закрывает рот рукой, но держится.       Один — вооружëнный, разъярëнный, лохматый. Четверо — мальчик в гольфах, лысая женщина, безглазая бабушка и Кисаме во главе. У первых троих застаиваются слëзы.       — Ты! — вопит один и давится дымом. Горит красное, взметается чëрное. Мужчина тычет в Кисаме. — Убью! Как ты убил отца ребëнка моей сестры!       Кисаме вытирает под маской и делает пару шагов назад.       — Смеëшься? — Он дрожит, он на грани бреда, его предполагаемые товарищи тлеют и потрескивают без единой просьбы спасти, когда это ещë было возможно. Сцена тихая, театральная, и Итачи подмечает детали, едва к блокноту не тянется, чтоб для гендзюцу красоту происходящего потом использовать. Всë отчего-то кажется нереальным. Представлением. Итачи слишком спокойно. — Этот мудак изнасиловал еë!       Один морщится, трëт глаза.       — Брехня! Не может быть! Мы не могли себе позволить... деньги... она умерла в родах... моя...       Горящий местью, трясущийся, он плачет. Прочие с ним, но готовые к атаке. Плачет ли Кисаме — уровень теории. Итачи сомневается. Девочка сжимается вокруг него и выскуливает болью. Еë слëзы мочат ему плечо.       В всплесках пожара Итачи наблюдает за боем в расфокусе. Отступник ложится один за другим. Коснулся ли этого Данзо? Выглядит, как красочная демонстрация того, что случается с нукенинами. Как намëк. Как угроза. Учиха не чувствует возможной вины. В этот момент он думает о Саске, о том, спокойно ли спится ему сейчас, полно ли детское пузико тëплого маминого ужина и о том, что он должен его защитить. Ведь Саске тоже мог быть здесь, в их мире нет разницы между взрослым и ребëнком. Всë — стечение обстоятельств.       Всë-таки воспитание шиноби разнится. И как среди этого разброса выбрать правильный путь?       Моби сваливается со спины Учихи, запинается, шугается огня, сжимает рот и смахивает слëзы. К тому моменту последний Кисаме, уже не колеблясь относительно убийств, шатаясь, отражает водой нападение, но он теряется в дыму и сбивается с ног в миг, когда сюрикены в огне беспорядочно летят на него. Сбивается отчасти от усталости, но по большей мере виною толчок со всей детской перепуганной силой. Моби принимает удар на себя, а Итачи по-тихому вырубает нападающего и оттаскивает подальше от огня.       Девочка падает на колени, но заваливается назад. Огромные штаны пачкаются, белоснежные волосы также в грязи. Кисаме плещет в неë суйтоном, но подняться не в силах. Огонь поутих и мелкими обрывками то тут, то там.       В мягкость девичьего тела один из теневых сюрикенов входит так, что из рëбер торчит лишь один его кончик. Другой, потушенный в полëте, втыкается в пухлую, блестящую слезами щëку, разрезает еë, обнажает челюсть и зубы, кровь забивается в глотку, девочка перекатывается на бок, чтобы недолго подышать. Как бы играючи, войдя на пару сантиметров, сюрикен прокалывает ей колено и почти что заражает огнëм штаны. Ей больно двигаться, рот приоткрыт в немом крике, язычки теней сжирают кровоточащие отверстия. Не выживет. До ближайшего селения далеко — никто не объявился на огонь. Медицинскими техниками не обладает никто из живых.       Всë это Итачи сквозь маски говорит Кисаме без слов, одним обращением головы. Тот кивает.       Масочник подбирается к девочке. По запястью скатывается его собственная кровь, рука дрожит, и Учиха представляет, как искривляется в болезненности его неизвестное лицо. Кисаме оторвали средний палец левой руки.       — Что ты делаешь? — Итачи присаживается на колено рядом.       — Еë любимый фокус, — поясняет он, но печати не складываются без пальца. Моби смотрит на него со слабой улыбкой.       Итачи накрывает его руки своими, опускает. Ловко выуживает из заправленной назад сумки кунаи, которые незаметно прячет в ладони.       — Хэй, смотри.       Медленно, смертельно медленно девочка переводит внимание к нему. И Итачи показывает трюк, которому научил Шисуи, которому Итачи сам, как ребëнок, поразился в первый раз. Вертит ладонью, смещая кунаи от зрителя, и резко выпускает их между пальцев. Девочка улыбается шире.       Улыбка не сходит с лица.       Улыбка замирает на мëртвом лице.       Со вселенской усталостью Кисаме уходит к реке. Итачи останавливает его за майку и суëт в подмышку пучок бинтов. Кисаме говорит, ему хватит чакры для заживления, и это значит: «Не иди за мной».       Учиха убирается, тушит, сжигает трупы, заметает следы. Навеса дыма растворяется, являя звëздное небо. Последний огонь Итачи использует, чтобы на свету сделать пометку в блокноте.       Подбирается к реке. Маска Кисаме отложена в сторону, он умывается целой рукой.       — Что будешь делать?       — Не знаю.       Перед уходом Итачи, не заглядывая в лицо, сжимает его плечо.       — Я всë улажу. Уходи.

* * *

      В отчëте он докладывает, что по непредвиденным обстоятельствам вследствие внезапного нападения, обернувшегося пожаром, вся труппа была истреблена.       Как завершение анонимной миссии, отчëт передаëтся лично в руки Хокаге. Тот подрывается кашлем, когда возле отчëта появляется оторванный палец. Грязь забилась под ногти, полопались пузыри горелой кожицы, кутикула ободрана, фаланги набухли, торчит из подпаленного рванья кость.       — На случай, если Скрытый Туман выйдет из анонимности и потребует доказательство, что Масочник был в числе погибших, — опуская почтительно голову, спешит разъяснить Итачи.       — Это не доказательство смерти, — справившись с кашлем, подмечает Третий.       — Вы правы, но даже так цель, как сказано, была безопытным генином, который без пальца не сумеет сложить печати. Соответственно, не будет представлять никакой ценности. Он сгорел дотла, это видно по ожогам на пальце. Тело восстановить невозможно.       Хокаге щипает козлиную бородку и смотрит из-под шляпы.       — Нельзя утверждать, что это его палец.       Итачи сохраняет спокойствие.       — В свитке было сказано, что отличительной чертой отступника являлась серо-голубая кожа.       — Вот как? — удивляется Хокаге, точно не помнящий ничего подобного. — Ладно. Хорошая работа, Итачи.       Учихе не составило труда пробраться в архив и подменить оригинальный свиток от Кисаме на тот, что он подделал сам, где к чëрной керамической маске приписал оттенок кожи в характерные признаки. Скопированный ещë на выдаче миссии шаринганом почерк сыграл свою роль.       Исчезая из резиденции и направляясь в район клана, он решил.