Товарищи?

      Дождь затягивается, капает на мозги. Запотевшее окно не показывает жалобного пейзажа. Кисаме рукавом плаща прочищает его ещё и от пыли и вглядывается.       — Скоро придётся задуматься о покупке купальника, — уныло извещает он, глядя на размытую дорогу.       Под звон посуды заказ водружается на столик. Милая официантка щебечет что-то Итачи на языке флирта и порхает обратно. Кисаме фыркает в холодный чай от представления напарника в купальнике.       Едят молча. Перед едой, так как мешаются волосы, Итачи разворачивает перечëркнутый протектор на голове, и спираль Листа оказывается на затылке, а узелок, подобая бандане, не даëт чëлке залезть в еду. Всегда так делает.       Пресное тесто жуётся трудно, слащавая посыпка не спасает её положение.       — Параша, — так и говорит Кисаме, когда Итачи с забитой щекой расправляет на столе свой блокнот и одним взглядом спрашивает. После записывает.       — Можете конкретней?       — Могу. — Неприязненно проглатывая, Кисаме срочно тянется к чашке. — Но не буду. У меня от этих моти зубы слипаются.       Итачи слизывает сладкую крошку с губ и в иной графе записывает своё мнение. Кисаме вздёрнется, если ему понравилось.       — Никогда не спрашивал. — Кисаме расслабленно поправляет плащ, отлипая от окна. Слишком скучно. — Но зачем Вам это?       — Хобби. — Не отвлекаясь от письма, Итачи засовывает в рот ещё один кусок теста и отвечает сквозь него.       Каждый раз, когда они по его инициативе забредают в какое-нибудь кафе и делают обязательно одинаковый заказ, то Итачи фиксирует вкус разных блюд с двух точек зрения в своём жирном потасканном блокноте.       Захлопывает его.       — В чём смысл жизни, Кисаме?       Хошигаки захлёбывается чаем, стукается зубами о дерево чашки и долго отхаркивается. Итачи моргает, ждёт, пожёвывает.       Кисаме уже не думает, что что-то подмешивают в еду. В таком случае это делали бы в каждом кафе. Просто после своего блокнота Итачи становится... не то чтобы более сговорчивым. Более странным. Кисаме уж привык, просто сегодня планка шагнула на новую ступень. Он растирает капли чая по подбородку.       — Понятия не имею, — честно усмехается он. — А у Вас есть идеи?       — Когда я был ребёнком, — Итачи игнорирует подмигивания официантки с другого конца заведения и смотрит на напарника в упор. — Мне сказали, что смысла жизни нет. Вернее, что он есть только в том случае, если жизнь вечна. Что думаете?       Кисаме раскручивает чашку и следит за водоворотом чаинок в зелёном отваре. Похоже на его мысли сейчас.       — Когда я был ребëнком, — подчëркнуто повторяет он, — мне не напрямую сказали, что смысл жизни в его поиске. А то, что сказали Вам... Звучит как псевдофилософия. Проще говоря, херня. Разве должно быть не наоборот? Если бы люди не умирали, то не было бы смысла в смене поколений, в ценности самих жизней.       — Я считаю так же, — с отголоском удовольствия от услышанного соглашается Итачи, ковыряя розовые моти палочками. — Если уточнить, то со временем я пришёл к выводу, что смысл жизни в том, чтобы делать то, что тебе нравится.       Кисаме хмыкает на занимательную позицию напарника. Чешет в ухе.       — Так Вы занимаетесь созданием иллюзии смысла в своей жизни этим дурацким блокнотом?       Итачи хмыкает в ответ и поднимается из-за стола. Капли ведь делаются реже. Похлопывает по плащу и трогается к выходу из чайной.       Кисаме на ходу допивает, фиксирует меч поясом и рыщет в карманах. Из кулака монеты сыпятся на столик. На их звон подбегает официантка, вся красная, миловидная, взмыленная. Она хватает забытый блокнот и забвенно берëтся его листать. Изгибая бровь, Кисаме вырывает исписанный предмет и не удосуживается его закрыть, наслаждаясь растерянностью девушки.       — Что Вы?.. Я думала, молодой человек оставил мне послание...       Хошигаки не скупается на хохотание, раздавшееся по всему помещению туда-обратно. При виде его клыков и заострённых скул официанточка тушуется самым благородным образом.       — Развеселила, женщина, лови в благодарность.       Выкладывая ещё немного деньжат, Кисаме подваливает к выходу. Учиха ждёт под навесом, с которого ленточками падает прощание дождя. Пахнет сырой землёй. Ну и захолустье. Серый покров неба.       — Забылись Вы, Итачи-сан. — Кисаме протягивает открытый неведомо разворот, но к тому времени, как Учиха вникает в его присутствие и откликается, «акульи» глаза цепляются за выделенное собственное имя в заголовке.       И много текста вразброс.       Учиха хочет забрать, но Хошигаки поднимает блокнот над собой и разбирает написанное. Благодаря его росту напарник не достанет, но тот и не хочет. Итачи отворачивается, и Кисаме с бессловного позволения глотает почерк, глагольствующий о... нëм.       Имя, примерные параметры тела, отличительные черты, техники, приëмы рукопашки, тактики боя.       — Смахивает на страницу из бинго, — мало понимая, подшучивает Кисаме.       — Хобби, — и напоминает, и исправляет Итачи, выставляя ладонь так, что скатывающееся с крыши собирается в ней.       — И в чëм же оно заключается? — Кисаме перелистывает, дождь умудряется заляпать страницы и старые чернила.       — Мелочи. Познавание через них. Всë, что может пригодиться в бою. Подкрепление психологических навыков.       — Собираетесь со мной сразиться?       — Нет. После вступления в Акацуки хобби немного сместилось. Всë, что мне осталось изучать — кафе и Вы.       — Интересно.       Заметки о характере. Гордый, жестокий, нетерпеливый, разумный. Потерянный, благородный, способный на уважение (Кисаме зыркает на отстранëнного напарника, собирающего дождь в ладони). Заметки о внешности. Проседь за ушами, сколотый зуб — восьмой справа на верхней челюсти, — приделанный Какузу средний палец на левой руке. Заметки о привычках. Скорый шаг, но из-за веса Самехады быстрее появляется отдышка; постукивание по губам в момент задумчивости...       — То есть смысл жизни Ваш в том, чтобы сталкерить людишек?       — Дождь закончился. Идëм.       По направлению к Конохе Кисаме шлëпает по лужам и поглощается маленькой записной книжкой. Они идут по просёлочной, пустой, длинной дороге в объятиях рассеивающегося тумана, из-за которого царит влажная духота. Выпутавшись, Самехада свешивает колючую кровожадную морду с плеча хозяина и, кажется, вчитывается тоже. На поворотах, ямах и особенно глубоких лужах Итачи приходится одëргивать напарника и разворачивать его в нужном направлении.       — Раз всезнающий о людях такой, чего ж про прошлое моë ни строчки? — находит, за что зацепиться, наконец, Хошигаки, не высовывая носа из блокнота.       — Мне не нужно его записывать. Я и так знаю.       Кисаме в пустом поиске чего-то листает оставшиеся чистые страницы.       — ...Масочник.       Останавливается, и Итачи, ожидающий этого, не врезается в него.

* * *

      Трещат колосья, зелёные снизу и золотящиеся на солнце к мягким верхушкам. Кунаями Кисаме расчищает им путь по заросшему полю. Они только с собрания, где доложили о неудаче в поимке Девятихвостого. Блокнот всë ещë у Хошигаки, но заправлен во внутренний карман плаща.       Итачи перехватывает запястье замахнувшегося напарника. Кунай держится неправильно.       — М, Итачи-сан?       — Вы так и не сказали ничего.       Кисаме оглядывается вполоборота. Кончик губ выгнут, ситуация его веселит.       — Почему не спрашиваете, откуда я знаю про Вас?       — Нет нужды, — разводит руками Кисаме, губы дрожат символом смеха.       Итачи сдвигает брови.       — Вы тоже меня узнали?       — Нет, только сегодня дошло. Простите уж мою негениальность.       — Тогда почему Вы...       — Не удивился? — прыскает Кисаме, уже открыто потешаясь над происходящим. — Давайте по-честному. Чего пристали?       Итачи таит лицо в распускающемся воротнике, словно формулировка — плевок в лицо. Однако контролирует их зрительный контакт, держит его, не отпускает.       — Расспросите меня, — велит он и садится прямо на месте, подминая колосья.       Без усердий подчиняет одним взглядом даже снизу-вверх. Ноздри Кисаме расправляются в едкой усмешке. Принимает условия, садится. Отщëлкивает красного жука с плеча.       — Итак, — подпирает щеку рукой, скребëт скулу пришитым пыльно-неживым пальцем. — Вы были тем коноховцем, которого отправили меня убить.       — Выследить.       — Как угодно. Помнится, Вы выпытывали меня насчëт причины становления отступником. В итоге мы здесь, оба нукенины.       — Я принял важное решение после встречи с Вами. И касательно смысла жизни — тоже. Вы сказали, что от самоубийства себя Вас отговорила симпатия к делу. Но Вам всë-таки понравилось убивать?       Принятие этого некоего важного решения отражается. Если нырнуть в воспоминания, то от прошлого Итачи нынешний отличается следованием по протоптанной своими усилиями дороге, ранее никем не использовованной; вымахавший Итачи расточительно жесток, он больше не сомневается ни в одном своëм шаге, даже если бы стоило. Говорил, что пацифист, но одним сжатием переломал кости младшему брату. Кисаме презирал использование силы шиноби и тела простого человека, но не покривил душой, когда Итачи погрузил девушку в гендзюцу и отправил еë соблазнять Саннина. Выросли и повзрослели.       Время сделало их главные проблемы прошлого ничего не значащими сомнениями.       — Хотели выговориться, а опять мне мозги колупаете.       Итачи резко распрямляется.       — Всë, что мне интересно: почему Вы, заливающий про любовь к Конохе, теперь со мной?       — Вам не нравится?       — Бля, Итачи-сан, Вы либо отвечайте, либо пошлите. Здесь всякая мелкая поебота мне во все дыры лезет... Уверен, Конохой такое безмозглое старьë заправляет, что всякая кошка бы улизнула, а Вы этого даже при мне на словах принять отказываетесь. Избалованный ребëнок?       — Во всех деревнях есть ошибки управления, — выходит на нужную волну Итачи. Кладëт руки на согнутые колени. Колосья накреняются ветром и щекочут. Навязчивое ощущение, что всюду что-то ползëт.       — Например, Вы? — копает глубже Кисаме: если бы этот разговор был делом раскопки скелетов, то он бы пылко смахивал пот со лба. — Тоже осознали проëбы Листа и решили уйти?       — Почти.       — Уклоняетесь от ответов, чтобы я догадался сам?       Кисаме рядом с мелкой ямой втыкает лопату в рыхлую землю, весь в пыли. Он был зол за Забузу и хотел отомстить Копирующему, когда они заявились в Коноху, и злоба эта была прозрачна для Итачи, который его моментально осëк; не из гордости Тумана, не из товарищества, а для себя. Он считает, что не понимает верности и мораль ему чужда, но при этом следует за принципами Итачи и уважает его.       — Тогда у меня чувство, что Вы всë так же считаете себя обязанным деревне, хотя достаточно умны, чтобы осознавать еë грехи. Понятия не имею, как это связано с Вашей славой геноцидника и планах на братишку, о которых Вы иногда бормочете себе под нос, но я уверен, что...       «Что это запретная тема».       Это якобы абстрактный разговор о верности деревне, но Кисаме не дурак и примерно понимает, что причины нахождения Итачи в Акацуки мутны. Почему ничего не предпринимает? Ещë в первую встречу Учиха видит ведомого в Хошигаки. Где-то глубоко Кисаме разделяет интересы Итачи больше, пусть и не знает их полностью, чем интересы Акацуки. Идëт за ним, идëт рядом с ним. У Учихи какая-то своя игра, Кисаме знает, но не вмешивается и в то же время не пускает на его мощь слепо слюни, как блондинка-напарник Сасори с глиной вместо мозгов.       И Итачи знает, что он знает — это же Итачи. Он позволяет Кисаме знать. Приспускает вожжи контроля, что выматывают до необходимости приказа «Расспросите меня». Не скажет правды, но с интересом послушает доводы Хошигаки о нëм. Лишь с Кисаме в силу обстоятельств Учиха может бормотать под нос.       Лопата натыкается на неподъëмный камень, притупляется, сколько рывков ни делай.       — У Вас что-то своë на уме. Никто, кроме Вас, не узнает, что именно, но... Зачем хранить долг перед деревней, если понимаешь, что она тебя поимела?       Он видит в напарнике то, что придумал себе сам, но в редких случаях рискует вкусить настоящую начинку.       Заинтересованный Учиха мало отличается от угрожающего. Тени колосьев бегают по его лицу, мерклое солнце подкармливает прищур. Кисаме откидывает бесполезную лопату и принимается вырывать камень руками. Копает под него до боли в ногтях.       — Полагаю, воспитание. Вы же в итоге смирились с убийством. Были вынуждены полюбить гонять жертву.       — Ага. Хуйня, а не детство. Сколько Вам было, когда мы встретились?       — Тринадцать.       Кисаме присвистывает.       — А стелили на всю тридцатку. Занудствовали с рождения? Камнями хоть пострелять во взрослых успели?       — У нас разные представления о полноценном детстве. — Итачи стягивает повязку, удерживает еë в зубах, переделывает ослабший хвост. Вновь ровно устраивает протектор на лбу и специально достаëт из-под него стрелки чëлки. — Если политические интриги, участие в войнах и ответственность перед деревней за кипящую кровь своего клана для Вас часть жизни избалованного ребëнка, то Вы правы на мой счëт.       Чувствуя, что камень поддаëтся, открепляется, а под ним может быть гниющий до рвотного позыва и ненужный труп, Кисаме выбирается из ямы. Хлопает по одëжке, угощает спëртый воздух падымком пыли.       Сравнение с камнем не подходит. У Итачи есть разум, разум поострее многих, и камень поддаëтся не сам — отчего-то он разрешает себе поддаться.       Из-за облака вновь высовывается солнце и бьëт прямо по ним. Чтобы видеть напарника, Итачи прислоняет ребро ладони к порезу на протекторе. Густой веер ресниц расправляется, и зрачки, сливающиеся с радужкой, смотрят голо. Кисаме расстëгивает плащ и подставляет неодетый торс головкам колосьев. Какой здесь плотный воздух.       — Пойдëмте дальше, Итачи-сан, пока оба чего дурного не сболтнули.

* * *

      — Я хочу, чтобы Вы занялись со мной сексом, Кисаме.       Чай попадает не в то горло, заглядывает в ноздри, дерëт изнутри и питает кашель. Посетители оглядываются и травят смешки. Кисаме, устраивая руку на перегородке, дарит острозубую ухмылку каждому.       — Что-то интересное увидели? Покажите, я тоже поглазею.       Все поспешно отворачиваются, вытягиваются.       Потирая лицо, Кисаме возвращается к немигающему Итачи, смотрящему в упор.       Они спорят взглядами до тех пор, пока Кисаме не сдаëтся под этой раздражающе непрошибаемой бесстрастностью.       — Нет, Итачи-сан, — всë, что говорит он, не желая разъяснять или даже пытаться угадать причину, по которой Учихе вообще взбрело это на его гениальный ум.       — Почему? — Итачи медленно моргает и аккуратно отпивает горячего чая. Кадык подпрыгивает.       — А почему я должен?       — Вы не должны. Это моя просьба.       Просьба? Он хмыкает в стакан, обжигающий через стеклянные грани, прислоняемый к губам. Учиха Итачи не просит, даже если хочет — его формулировка всегда обличена в приказ. Получив отказ, он допытывается, пока ответ не перетечëт в положительный. Такова его натура — это Кисаме давненько уяснил.       — Поделитесь причиной? Только давайте тише. — Кисаме воровато оглядывает помещение и одним взглядом мелких, поражëнных красной сетью глаз заставляет навостривших уши посетителей хором заговорить друг с другом. На Акацуки другая одежда, но в такой дыре вряд ли кто-то разбирается в лицах опаснейших преступников.       Он рассчитывает на игнор, никак не на большее.       Поначалу так и есть: Итачи устремляется к окну, стукается голым лбом о стекло и погружается в подсвеченный вечером городишко. Кисаме изучает его профиль. Уличный фонарь отсвечивает в нутро тëплого кафе, и Кисаме, вплотную жмущийся бедром к напарнику из-за ужатости столика в углу, может видеть крохотные белые волоски в носогубной складке, мягкий изгиб носа, вкрапления на губах, отделяющиеся ресницы и глубину подглазных мешков.       Ещë одна симпатичная обслуживающая гордо ставит на стол две тарелки. Напарники почти сталкиваются носами.       — Ваш заказ, молодые люди.       Продвигая порции, женщина изрядно прогибается и почти раскладывает на столе свою пышную грудь, открытую специально расстëгнутой пуговицей. Итачи сухо благодарит. Девушка чего-то ждëт, мнëтся, хлопает ртом, но сдаëтся и хмуро уходит к следующему столику. Кисаме хрюкает, решаясь, есть или нет. У обоих трëхцветное данго, щедро залитое бронзовым, потому что ничего нормального здесь больше не продают.       — Мне нужно проверить своë физическое состояние в связи со сменой принимаемых препаратов, — басит Учиха, обхватывая верхний шарик и естественно собирая густой сироп языком.       Кисаме упорно водит палочкой по своей тарелке, не смотря.       — За Вами каждая баба ухлëстывает, а Вы ведëте себя, как слепой на постоянной основе, а не временной. — Пробуя, Хошигаки лижет белый шарик и запивает дрянь. Охота нормальной еды.       — Меньше предпочитаю женщин.       Кисаме с опозданием, предвещая какую-то не положенную быть сказанной на весь зал фразу, затыкает рот Итачи своим данго. К губам Учихи, удивление которого выдаëт лишь удвоенная скорость моргания, прилипает сироп и чужие слюни. Они клейкой паутинкой медленно растягиваются, когда Кисаме отнимает сладость. Итачи облизывает губы.       — Вкусы отличаются, — задумчиво выделив это, он лезет за блокнотом.       Кисаме со смешанными ощущениями закидывает противно-сладкий шарик за щëки.       — Что скажете? — наполовину шепчет Итачи, увлекаясь.       — Суп из акульих плавников и то повкуснее будет. Так и запишите.       Кисаме расставляет ноги шире, чтобы расслабиться, и бедро напарника неплохо прогревает сквозь слои плотной ткани, на качество которой Какузу не скупится. Учиха прижимается к стене.       — Побаиваетесь импотенции? — разбавляет Хошигаки разговор.       — Можно трактовать и так, — не отвлекаясь от написания.       Горбясь.       — Могу начиркать пару адресочков хороших мест, где...       — Меня не интересуют бордели. Не стерильно.       — А мне Вы, значит, доверяете? — не может не ухмыльнуться Кисаме.       Итачи распрямляется над столом.       — Доверяю. — Прямо смотрит в глаза. — Мы же напарники.       Разводит лопатки, крутит плечи, выгибает спину, прижимаясь тесней. Под щелчки позвонков разминает шею.       Слишком сладко.

* * *

      Миссия — убийство главы компании, перекрывшей половину морских путей залива Хëлу. Его охранник мешается.       Атаки противников с двух сторон сталкивают их спинами, Кисаме подымает небольшое цунами, укрывая их с Итачи от огня. Хрустят обваливающиеся деревья, ноги попадают в приятный застой воды.       — Вы подумали насчëт моего предложения? — спрашивает Итачи за секунду от того, как блокирует направленный в глаз кунай.       Наконец-то рвутся бинты разбухающей Самехадой, поглощающей техники того самого, с огненными выкрутасами.       — Серьëзно, Итачи-сан? — недовольно прикрикивает Кисаме, чтобы в звоне стали расслышалось.       — Вы знаете меня. — Параллельно уклоняясь от выскакивающих из-под земли клонов противника и экономя силу глаз (не потому что Кисаме сотню раз советовал, а потому, что расценил как нужное сам; он словно берëг силы для чего-то приближающегося в последнее время), Итачи даже не повышает тона — его голос достаточно глубок и внушителен, чтобы раздаваться на всë поле битвы.       И достаточно невозмутим, чтобы взбесить противника.       — Эй, не отвлекайся, иглобрюх! — ревëт огненный пацан, летя на Кисаме, но тот в спарринге с Итачи обучился, как противостоять.       — Простите моего грубого напарника, — наигранно вздыхает Кисаме, щëлкая зубастой челюстью. Зевает, вытягивая руки и тем самым с силой подкидывая Самехаду вверх так, что манëвр из-за высочайшей скорости незаметен. — Где же мой меч?       Полыхающие гневом глаза противника приближаются, семенит топот, складываются печати, но пальцы так и застывают в неоконченной печати лошади, а место как раз меж гневных глаз расходится пополам. Самехада с высоты приземляется ему на голову, расплющивая еë и превращая в подобие растоптанного цветущего красного лотоса.       — Вот же он, — удивляется Кисаме в шутку, охватывает навершие и выдëргивает его из трупа. Самехада довольно раздувается.       Хошигаки топает к Итачи, обшаривая складки плаща на наличие обмотки.       — Ты, не вмешивайся! — вопит едва ли не испуганно мужик.       Итачи красив в редком тайдзюцу и не менее искусен в нëм, чем в своëм родном гендзюцу. На самом деле в плащах драться на ближнем чертовски неудобно, и Кисаме помнит, как жаловался на то, что начальный вариант с одним рукавом делает из него калеку. Какузу низко помычал, передавая, что понял, и закажет в следующий раз другую модель, как дела финансовые в гору пойдут. Никто не был виноват, что у Акацуки изначально не хватало бюджета на два рукава.       — Зато на лак хватает, — ворчит Кисаме в соединëнном номере первые месяцы работы с Учихой, пытаясь дотянуться до пальцев на ногах. Они задерживаются. — Поэтому на пары и разбивают, чтобы мы друг друга прихорашивали? Или от Вас есть ещë какая-то польза, Итачи-сан? Пока что Вы только откладываете поимку хвостатых.       Но Учиха, даже не отбивая оскорбление, спрыгивает с подоконника и подходит. Первую встречу, когда они показывали друг другу, что не лыком шиты, можно было считать показательной: кто даст слабину — тот проиграет. Но в выигрыше остались оба и стали друг к другу относиться ровней.       Итачи отбирает лак, набирает на кисточку побольше, склоняется на колени перед кроватью, рука облегает большую шершавую ступню и подкрашивает ногти Кисаме, вылупившегося на него сверху вниз, как на запнувшегося посередине собрания Лидера.       Итачи придирчиво смеряет свою работу, дует и поднимается.       — Выдвигаемся.       — Будьте добры, не отвлекайтесь. — Итачи взмахивает фирменными сюрикенами, и те, партией пролетая в сантиметре от противника, теряются в кронах.       — Промахнулся! — скаблится мужик.       — Ну-ну. — Кисаме деловито опирается на Самехаду и наблюдает, как красивой птичьей стаей сюрикены возвращаются. Мужик еле как замечает и в последний миг пригибается. Итачи аккуратно славливает свои сюрикены в яром полëте, и они, покручиваясь, звеняще нанизываются на его длинные пальцы, чуть поднимая отдачей волосы, выбивающиеся из-под протектора.       — Вы ответите, Кисаме?       — Нет. Это ответ.       Бликуют красные облака. Характерные удары тела о тело. Противник злится, вкладывает больше силы, но Итачи легко уворачивается, и только волосы поспевают метаться.       — Дать подсказку? — ëрничает Кисаме. — Схвати Итачи-сана за волосы, приятель.       Мужик раздражëнно фыркает на него, но видно, что бдительность теряет от раздумий.       — Свои сексуальные фантазивии не вплетай в этот бой! — отплëвывается он, по-тихоньку выдыхаясь.       Кисаме приподнимает ладони.       — Ладно-ладно.       — Говоря о сексе, — Итачи совершает несколько мостиков, отпрыгивая назад. Не бьëт — уворачивается. Играется. — Я всë ещë жду ответа, Кисаме.       — Я не буду с Вами спать.       — Вы чë? «Эти»?! — Мужик, рассверипев, напрягает кулак и впечатывает его в землю. С грохотом происходит целый раскол, стремительно приближающийся к Учихе. Тот подпрыгивает и в секунду оказывается у противника за спиной.       — Испытывать неприязнь к какой-либо ориентации — глупо, — говорит он возле уха, после чего ударом между ног вынуждает мужика согнуться и свалиться в проделанную им же земляную трещину.       С какой же грацией он способен опустить сражение до типичного детского мордобоя.       Вздыхая, Кисаме подходит с чвакающей Самехадой в руке, присвистывая, заглядывает в яму на корчущегося мужика.       — Ну что? Похороним заживо? — ухмыляется он широченно, злорадно.       — Не надо! Вы у меня ещë!..       — Нет, Кисаме.       Итачи отряхивает плащ от невидимой пыли и добивает одним кунаем прямо в преждевременно морщинистый лоб.       — Голову возьмëм? — интересуется Кисаме, передавая напарнику меч для очистки. Грязная работа по обычаю предоставлялась Хошигаки, в то время как очищение — Учихе.       — Да.       Глаза навыкат, лысина с рисунком на черепе, кровь со лба в рот. Кисаме ровненько отрезает по шее, жаль, волос нет, чтобы удобнее было.       — В связи с тем, что Вы недавно назвали нас напарниками, можно вопрос? — Он с хлюпаньем отрывает голову, вылезает из ямы; Итачи подаëт ему руку, сильно подтягивает. Кисаме отодвигает завесу плаща Учихи, засовывает кунай ему в поясную сумку.       — Я уже говорил, зачем мне нужно это. Необходимо вычислить, сколько мне осталось.       — Я не об этом, Итачи-сан.       Полутон удивления в безразличных глазах стоит того. Кисаме довольно переворачивает отрезанную голову, чтобы капающая кровь не выдавала след, прижимает за лысину к себе и несëт, как корзину.       — Какова, на Ваш взгляд, разница между понятиями «друг» и «товарищ»?       Итачи перекладывает хвост на другую сторону, загораживая им свою мимику, реакцию. Отдалëнно сканируя местность и идя чуть впереди, он задаëт верное направление. Самехаду скребëт на ходу, все ошмëтки впитывая или оставляя кровавые следы не на тех деревьях, чтобы спутать возможных преследователей.       — Друг, очевидно, нечто более близкое. С ним должна быть связь, которую имеете лишь вы двое.       — Но между человеком и его товарищем тоже формируется определëнная отличительная связь.       — Безусловно, так можно сказать о каждом виде взаимоотношений между двумя личностями.       Их провожает красный лес, горящее осенью небо из крон и красных, оранжевых и жëлтых сухих клякс.       — Друг — добровольный выбор. С товарищем же вы не выходите за рамки боя или обстоятельств, которые вас познакомили.       — Как мы? — подкапывает глубже в истинную суть вопроса Кисаме.       — Примерно.       — Хорошо. Тогда в чëм отличие товарища и напарника? Есть ли она вообще?       Красочные листья хрустят под ногами в один такт.       — Если существуют разные определения явлений, то и понятия должны различаться. Согласны, Кисаме?       — Не спорю.       — Что Вы сами думаете на этот счëт?       Уклоняется, как в бою. Снова уводит от себя.       Или просит помощи найти ответ?       — Напарник — тот, с кем ты поставлен в пару для определëнной задачи. Товарищ — тот, чью спину ты готов при этом прикрыть.       — Как мы? — В голосе выцветшая улыбка, Кисаме теряется. — Всë же не думаю, что для нас с Вами типы отношений имеют значение.       — Вы про что? — Хошигаки стирает зубы друг о друга, странное чувство зарождается изнутри.       — Про то, что нам, отступникам, связи ни к чему.       — Так и подумал.       Оказывается, кто-то в той дыре всë-таки разбирался в лицах опаснейших преступников, за которых обещают неплохое вознаграждение. Созвал подкрепление, увязался, выждал момент. На окраине леса и подстегает. Они отбиваются, конечно, но Итачи, не успевающий Самехаду передать и не привыкший к ней, случайно сам себе кромсает ладони.       — Зато не придëтся мучить лак, — говорит Кисаме, упаковывая его раны. — Теперь я Вам точно не дам. Вы брови себе спалили своим катоном, — и откровенно ржëт.

* * *

      С зубочисткой во рту вместо позднего ужина, на котором они сэкономили, Кисаме примерно час слушает долбëжку в соседнем номере. В номере Учихи.       Чëткий стук переломанного тысячу раз изголовья по стене, картонной, судя по проводимости звука. Мужские придыхания, принадлежащие не Итачи. Хошигаки из человеческого любопытства вслушивался, но напарник ни изронил ни звука. Вместо мерзких шлепков — дряблые толчки и надорванный скрип.       Кисаме задремал, а пришëл в себя от хлопка двери того же соседнего номера и весомых торопливых шагов по коридору. Шаги не могут принадлежать Учихе — его шаг если и доступен слуху, то внятно слышится, как медленно и охотно прогибаются доски под всей стопой, от пятки до пальцев. Ход его ни мудро-черепаший, ни торопливый, он выдержан, словно некуда спешить, но и задерживаться незачем. Так обыкновенно шагают образованные официантки с обширным заказом дорогому гостю, зная, как не снимать маски вежливости и не показывать заëбанной натуры.       Кисаме жмëт ухо к стене, прохлада слоящихся обоев пропускает лишь тяжëлое дыхание, которого Хошигаки наслушался сполна, чтобы утверждать: Учиха. Хм. Первый раз, когда его застаëт за услугами продающихся тел. Ещë интересней, что по коридору унëсся либо правда мужик, либо перекачанная бабëна. Оба варианта — повод для смешка.       — Итачи-сан! — Кисаме долбит по стене костяшкой, не стесняясь поставить в известность об этом прочих обитателей. Несколько тешит мысль посмотреть на Учиху после секса. Хотя почему-то уверенность берëт, что тот будет обычным собою. — Даю Вам десять минут, нам вот-вот выдвигаться!       Ответа закономерно не получает.       Когда внутренние часы вопят о поджимающем сроке, Кисаме, готовый и одетый по всем претензиям имиджа Акацуки, зевает и снова стучит до соседа.       — Эй, постучите хоть в ответ, чтобы я знал, что Вы там не отрубились.       Но ничего.       Предчувствие плохое.       — Сейчас буду, — из привычки одинокого бросает Хошигаки Самехаде и выходит. Посторонней чакры за стеной не чувствует ни он, ни меч, потому брать последнего с собой смысла нет.       Кисаме вылепливает из нукенинских манер пару стуков и предупреждение, что зайдëт сам, если к нему немедленно не выйдут. Так он и делает. В абсолютно такой же, как его собственная, сделанная из перегара и выброшенной мебели, комнате стоит полумрак. Развороченная постель сразу приковывает к себе. И Учиха, лишь частично прикрытый одеялом, тоже. В его лице проклëвывается боль.       — Приступ? — шаркая к койке без раздумий, в лоб спрашивает Кисаме и уже рыщет глазами в поисках аптечки и одежды. Но тут Итачи отрицательно дëргает узким подбородком. Да что за чертовщина?       — Дайте мне ещë немного времени, я скоро приду в себя, — с закрытыми глазами ветхим голосом обещает Учиха.       — Нет у нас этого времени. Чем мне помочь? — немного раздражëнно рикошетит Хошигаки при обнаружении кровавого пятна на простыни.       — Тумба. Мазь.       Кисаме достаëт мазь, ударом захлопывает тумбочку. С откручиванием слетает перламутровая крышечка, она бегает по полу кругами и закатывается под кровать. Кисаме принюхивается к ядрëной смеси мяты и эвкалипта.       — А сами что? — несмотря на изнемождëнность Учихи, Кисаме не спешит.       Это не издëвка. Просто Учихе не идëт беспомощность, и он, гордо помощи не прося, не желая показываться в таком виде, не должен быть против того, что Кисаме, вторгнувшийся в его бессилие, будет делать вид, словно ничего не происходит. Словно голый, прикрытый в самом нужном вонючим одеялом (перебивающая сперму пахучая смазка, пот и кровь), не двигающийся от ломоты во всëм теле Итачи с чëрными тенями вокруг глаз — дело каждого вторника.       — Руки не зажили, болят, — выдавливает причину Учиха. Волосы спутанными колтунами, запëкшиеся губы... беспорядок. Так не пойдëт.       Хошигаки одëргивает занавеску, и плевок фонарного света обличает наливающиеся отметины на запястьях. Чертыхается. Лучше бы не заходил.       — Сначала, — ресницы дрожат, выдавая закатывающиеся от спазмов глаза, затем сминаются в гримасе больного. Учиха, кажись, пролистывает свой мысленный словарь, но подходящего выражения не разыскивает и приподнимает саднящий таз, — внизу.       Сжимая зубы, Кисаме откидывает одеяло и отодвигает ногу Итачи. Тот если и может двигаться, то силы эти направляет на то, чтобы стерпеть перекручивание в руках.       — Один заход, и Вы, легендарный гений клана Учиха, не можете и пальцем шевельнуть?       Всë-таки проблема в здоровье.       — Поторопитесь.       Серо-синие пальцы промокают кровь у прохода углом одеяла, два из них подцепляют жгучую блестящую белую мазь. Отогнав смешанную реакцию на настоящее, Кисаме без проблеска эмоции обводит пораненные стенки ануса. Они стягиваются, Учиха весь искривляется, и Кисаме из уважения не поднимает взгляда на его лицо. Он более аккуратно, равномерно наносит мазь и без отчëта самому себе дует, облегчая. Ему не нужен напарник-доходяга. Таких проще прикончить и ждать на его место нового. Однако даже сейчас Учиха сохраняет каким-то образом свой стержень, восхищая.       — Изнутри, — такой же приказ, как всегда, отвешивает он и поджимается.       — Тогда расслабьтесь, а то мне туда с киркой и фонариком лезть придëтся.       Грохот кашля или смешок хрипотцой. Учиха старается не зажиматься, и под «Надеюсь, Какузу не будет против» пришитый палец в воспалëнное растянутое отверстие проникает вместе с шиком. Ноги дрожат, колени хотят свестись, но Итачи держит себя. Кисаме напоследок снабжает мазью складки, сводит чужие колени и складывает ноги напарника на кучку грязного одеяла.       — Теперь запястья. Пять минут, и я буду готов.       Не сдвигая в разбросанной позе Учихи с подушки, Кисаме натирает его худые руки и не может не думать о том, что за долбоëба Учиха заказал. А потом... Если бы не хотел, Итачи бы не позволил так с собой обращаться. В конце концов, он бы спокойно уложил того увальня, который имел его минут пятнадцать.       Итачи садится и склоняет голову в благодарность. Раз начал, Кисаме не влом помочь далее, но Учиха делает всë сам, прерывисто, конечно. Одевается, приводит себя в порядок поэтапно, осторожно переставляет ноги и крутит отмирающими запястьями. Кисаме засматривается.       — Опрометчивые поступки Вам не к лицу, — комментирует он, теребя кольцо, выданное Лидером когда-то там. Он причисляет к сказанному и открытость, и разговоры а-ля «по душам», и странные выходки, с которыми напарник зачастил.       Пародия на наказание себя грубым сексом. Или же специфические предпочтения.       — Я их и не совершаю.       — А это что? Когда в твоей душе столько скрытого дерьма, которое вдруг прорывается наружу, легче от его выговаривания не становится.       — Мне стало.       Напряжение раскачивается между ними. Но, может, и правда нет в таком Учихе ничего особенного. Может, это в порядке вещей, что он становится тише, когда Кисаме отсыпается, а Хошигаки пододвигает недоеденные порции ему. Может, Кисаме — вынужденно или нет — позволено глядеть на трещины в панцере образа Учихи. Может, ему стоит привыкать. Всë-таки они знакомы давно, в прошлых жизнях, с того момента, как начал строиться нынешний Кисаме, который без маски и лишних раздумий, вытирая руки, преграждает собою выход и припоминает ни с того ни с сего:       — Так зачем был тот допрос в поле?       Застëгивая плащ, Итачи останавливается вплотную. Атмосферу скрашивает ленивая угроза. Щëлкают пуговицы.       — Чтобы мы понимали, что не родственные души, — неприкрыто режет Итачи.       — Мне казалось, мы разобрались с этим в первую встречу. То есть, во вторую.       — Вам казалось.       Кисаме пропускает Итачи и, когда тот проходит мимо, подсовывает ему блокнот. Пальцы соприкасаются. С готовностью Итачи возвращает своë и прячет в рукаве.       — Я там дописал кое-что.       — Как хотите.       Пока Кисаме забирает Самехаду, Итачи перелистывает страницы, и большая тень подбирается вместе с теплом со спины. Хошигаки подходит сзади, бесцеремонно пропускает руки под локтями Учихи и находит запомненную страницу про себя.       Инородным, когда-то скопированным почерком: «Товарищ — Учиха Итачи».       — Товарищ? Так уверены в этом, Кисаме?       — Нет. — Хошигаки обходит его, проверяя, надëжно ли закреплëн меч. — Просто золотая середина. Мы не друзья, но мне не нравится называть нас всего лишь напарниками. Не родственные души, даже если мне когда-то хотелось так думать из-за наших точек соприкосновения. Я не хотел бы портить нашу связь сексом или даже давать ей определение. Сами говорили, что рамки отношений нам, нукенинам, ни к чему. Но мне нравится быть Вам товарищем, Итачи-сан.       Здесь, в коридоре, где их слышно всему этажу, Кисаме достаточно честен душой, чтобы не покривить ею под мигающей и жужжащей лампочкой. Уверенно закрывая блокнот, Итачи, кажется, поддаëтся раздумиям.       — Мне нравится Ваша честность, — просто говорит он.       Да, они похожи одними местами, другими расходятся радикально. Равновесие. Оба использованы и выкинуты деревней. Оба в итоге шиноби, которым промыли мозг. Итачи лжëт, Кисаме рубит правду. Итачи закинет тебя в гендзюцу, Кисаме переломает тебе кости. Хошигаки не знает, куда идти, поэтому идëт за Учихой, который знает явно и из-за постоянного нахождения рядом может взамен дать слабину лишь перед ним. Но по себе, несмотря на разницу в силе и лидирующего Учиху, они равны тем, что идут бок о бок по одной дороге, даже если в конце поджидает развилка. Они случайно, но крепко переплелись из-за того, может быть, что больше не с кем было. Но переплелись же.       — Нравится? — удовлетворяясь ответом, Кисаме идëт к выходу и бросает на ходу: — Напомните, в чëм для Вас смысл жизни?