Серебряный туман

      Если верить учителям Не Хуайсана, в головах людей звучал тихий голос, говорящий о том, что хорошо, а что плохо, — этот голос назывался совестью.       Понаблюдав со стороны, Не Хуайсан заключил, что для других всё так и есть.       Но самого Не Хуайсана эта беда, похоже, миновала.       Не то чтобы у него не было тихого голоса в голове — конечно же, был, — но Не Хуайсан был уверен, что он рассказывал не о грани между добром и злом. Ребенком он думал, что это голос его матери, погибшей (или исчезнувшей) при его рождении. Так мог бы звучать голос чарующей женщины с лисьим лицом и лисьим умом, какой её описывали.       Ядовитая красавица — так её звали, и в этих словах проскальзывала тень страха. Может, голосу его матери и нечего было сказать о добре и зле, но он мог многое поведать о людях: как изучать их, вызнавать слабости, о которых не подозревали даже они сами, как льстить и заставлять их терять бдительность, как обманывать их глаза и разум, чтобы они делали всё, что ему вздумается. Мужчины, женщины — это не имело значения. Все они были его добычей, созревшими колосьями для жатвы, дичью, которая только и ждёт, когда он её настигнет. Достаточно захотеть, и он мог бы устроить себе пир, на котором они были бы лакомством, обратить их желания себе на пользу, сожрать их сердца прямо из груди и вычистить зубы их костями.       Возможно, буквально.       Голос матери это не уточнял.       («Как девчонка из ниоткуда, без имени и семьи, вышла замуж за могущественного главу ордена и стала второй госпожой Не? — спросил, посмеиваясь, один новичок, не замечая, как на него уставились другие. — Она что, была девятихвостой лисицей-людоедкой в человечьем обличье?»       Он долго не продержался).       И всё же, сколько бы голос матери — а может, его собственный, — ни умолял, ни соблазнял его, Не Хуайсан сдерживал эти порывы. Он не убеждал людей прыгать с обрывов или убивать супругов из любви к нему, даже если в глубине души считал, что это было бы забавно. Может, у него и не было тихого голоса, который поведал бы ему о разнице между добром и злом, но кое-что другое указывало ему верный путь. Кое-что получше.       У него был старший брат.       Не Хуайсан любил своего старшего брата.       Говорили, будто любить Не Минцзюэ, великого и пугающего Чифэн-цзуня, совсем непросто, но что эти глупцы понимали? Не Хуайсану это всегда давалось легко. Конечно, брат часто злился, выходил из себя, страдал от перепадов настроения; был склонен сорваться, а позже извиниться; был холоден и высокомерен с теми, кому не доверял; был жестким и несгибаемым в своей праведности; был убеждён в своем мнении и не склонен идти на уступки — но всё это грозило другим.       Для Не Хуайсана, своего драгоценного младшего брата, Не Минцзюэ сгибал несгибаемую спину, ослаблял жесткие требования, игнорировал упрямые инстинкты, истощал себя почти до излома. Он баловал брата, ругал его, верил в него, даже когда никто другой не верил. Он отдал Не Хуайсану своё сердце целиком и полностью, протянул его в окровавленной ладони прежде, чем Не Хуайсан осознал, что однажды этого пожелает.       Небеса могли рухнуть на землю, но старший брат удерживал бы их для Не Хуайсана до последнего.       Так что Не Хуайсан в самом деле не пожирал сердца неосторожных заклинателей ни буквально, ни метафорически — за исключением пары случаев, когда он по недогляду позволял людям на мгновение увидеть унаследованное им от матери лисье лицо. В него безумно влюблялись, его преследовали, пока старший брат не избил и не вышвырнул из Нечистой Юдоли тех, кто так делал. Разве можно винить кого-либо в парочке столь незначительных ошибок? Не Хуайсан не стал тем, кем мог бы стать: ни великим, ни прославленным, ни ужасным — а остался ленивым и избалованным, купаясь как в заботе брата, так и в его строгости.       А потом началась война.       Его брат был в отъезде долгие-долгие месяцы. Он слал письма, когда мог, просил друзей проведывать Не Хуайсана, бесконечно волновался за драгоценного младшего брата. И всё же он был далеко: не мог ни вернуться, ни позволить Не Хуайсану приехать к нему.       Это было нечестно.       Не Хуайсану стало скучно.       Ну и что, если он перепробовал в постели половину Облачных Глубин? Он ведь не сожрал при этом ничьё сердце, так что все в порядке. Очаровательно заикаясь, брат выдал ему однажды целую лекцию о постельных утехах — хотя Не Хуайсан к тому моменту уже давно знал всё. Не Минцзюэ говорил, так двое (или более) людей делятся теплом друг с другом, это совершенно естественно и чудесно, и стыдиться здесь нечего, но, пожалуйста, не переусердствуй и не делай ничего, что выльется во внебрачных детей, поскольку от них больше проблем, чем пользы от минутного удовольствия — достаточно посмотреть на Цзиней, чтобы понять это.       У Не Хуайсана хватало тепла, которым он готов был делиться, а избежать неприятных последствий легко, достаточно проявить капельку фантазии; кроме того, шла война, им всем в любом случае была ни к чему невинность.       Впрочем, этого было мало. Это не искупало отсутствия старшего брата.       Это не искупало того, что он не знал, как у брата дела: тот, разумеется, не включал детали в свои письма, а заклинатели в Облачных Глубинах были склонны считать, что Не Хуайсану не стоит рассказывать о суровой правде войны. А ведь его всего лишь интересовало, достаточно ли ест и спит старший брат, не перетруждается ли он до головных болей от невыпущенной ярости.       Это не искупало того страшного мгновения, когда он услышал, что брат пропал.       (Он вытянул правду из Лань Сичэня, обязанного молчать, в один из его частых визитов, вылизал из его рта по кусочкам меж страстных стонов. Лань Сичэнь смотрел на него широко распахнутыми сияющими глазами, в которых читалось недоумение от того, как сильно он очарован Не Хуайсаном).       Это не искупало внезапного и отвратительного чувства страха и беспокойства, осознания, что всё это время его брат был в опасности, а не просто в отъезде по делам, что он мог не вернуться, что Не Хуайсану, возможно, придётся обходиться без него всегда.       А потом старший брат вернулся.       Именно тогда Не Хуайсан осознал, что слишком жаден, чтобы отказаться хоть от сердца брата, хоть от его тела — в идеале он хотел бы и то, и другое.       (Его брат вернулся с войны раненым. Его духовную энергию, обыкновенно бившую через край, истощили постоянные перегрузки, его сильное тело было искалечено превосходящей силой, широкие плечи опущены, губы бледны, конечности ослаблены, и он цеплялся за Не Хуайсана как за спасителя, отказываясь отпустить его, даже когда это было необходимо.       Не Хуайсану это нравилось.       Ему очень это нравилось).       В связи с этим маленьким открытием возникала только одна проблема, если не считать очевидного разочарования, которое постигнет всех его предыдущих любовников: в отличие от Не Хуайсана, у Не Минцзюэ в самом деле был тот самый тихий голос совести, говорящий, что делать можно, а что нельзя, и он слышал его громко и четко, даже громче и четче, чем большинство. Он был праведным и порядочным человеком; даже если бы его накрыла внезапная страсть к воспитанному им младшему брату, он бы скорее умер, чем пошёл у неё на поводу.       Да, точно, было ещё и это затруднение: они были братьями, делили кровь одного отца — но Не Хуайсана это не тревожило. Голос его матери издевательски хохотал, стоило ему об этом упомянуть, исторические книги были полны сальных историй о знатных мужах, бравших близняшек в жены и в одну постель или заключавших брак с кем-то слишком близким на семейном древе; в эротических книгах его коллекции было полно таких историй, их одалживали у него чаще всего. А уж сколько раз его просили сыграть младшего брата, упрашивающего своего дражайшего старшего брата или сестру взять его горячо и страстно… Если бы ему давали монетку за каждый такой случай, он был бы богат.       Впрочем, он был богат и без этого. Возможно, ему стоило подобрать другой образ для сравнения.       Основной проблемой оставалась именно праведность Не Минцзюэ, которую Не Хуайсан так уважал, когда она была направлена на остальных. Его брат во всем делал для него исключение — так почему бы ему не уступить и в этом?       И всё же плотские утехи были для некоторых непростой темой, и, учитывая, как брат неделю не мог смотреть ему в глаза после того разговора, похоже он был именно таков. Не Хуайсан слишком любил его, чтобы по-настоящему желать ему вреда: у Не Минцзюэ было только одно сердце, драгоценное и хрупкое, и, если его разбить, оно не восстановится, так что следовало быть осторожным. А небольшое исследование под прикрытием разыгранного опьянения подтвердило, что Не Минцзюэ никогда не думал о том, что они могут быть вместе в таком смысле; он почти наверняка ужаснется и огорчится, если узнает, что Не Хуайсан о таком думал.       Если он прогнёт брата под свои желания, то взамен получит маленькое и временное удовольствие, поскольку брат никогда не мог ему ни в чём отказать; но вот его брата отказ от собственной праведности, которая всегда была для него первостепенна, разобьёт на миллион осколков.       Возможно, кого-то другого это бы остановило.       Но не Не Хуайсана.       Он был слишком жадным и избалованным. Он хотел именно этого: своего брата в своей постели, желающего его — и ему никогда не отказывали ни в чём, чего он действительно хотел, тем более если дело касалось Не Минцзюэ.       Вечером он пришёл в покои брата.       — Дагэ, — сказал он с улыбкой, — позволь мне расчесать тебя.       Брат проворчал что-то об усталости, но немедленно уступил, привычный к мелочной тирании Не Хуайсана в их доме. Он сел перед зеркалом, а Не Хуайсан устроился у него за спиной, запустив пальцы ему в волосы, массируя голову, пока не почувствовал, что напряжение в теле брата начинает таять. В процессе он болтал ни о чём и обо всём, и поначалу брат отвечал хмыканьем и ворчанием, изредка вставляя пару слов, но вскоре сдался чувству безопасности в родных стенах, соскальзывая в расслабленное состояние, похожее на медитацию.       Не Хуайсан хорошо его натренировал.       Обычно Не Хуайсан лишь чуть-чуть воспользовался бы тем, каким согласным на всё становился в такие моменты истосковавшийся по прикосновениям брат: попросил бы об услуге, подарке или прощении — так он выпросил первую поездку в Облачные Глубины, не говоря уж о разрешении устроить птичник. В обычное время он не смог бы выпросить у брата многое, поскольку всё, на что Не Минцзюэ согласился бы в расслабленном состоянии, могло не пережить вспышки его гнева, когда он придет в себя. Однако Не Хуайсан недавно видел, как названые братья брата использовали музыкальное заклинательство, чтобы смирить крутой нрав Не Минцзюэ, и это подарило ему множество идей.       Было легко подстроиться — Не Минцзюэ в любом случае уже не вслушивался в слова — и сделать тон голоса напевным и мелодичным, с ускоряющимся и замедляющимся темпом, поднимающимся и падающим, наполняя голос своими особыми чарами; вскоре брат инстинктивно начал вливать музыку в потоки своей ци, как он делал это, когда Лань Сичэнь и Цзинь Гуанъяо играли для него. В конце концов, ситуации были очень схожи: медитация, музыка и младший брат, которому он доверял.       То, что мелодия отличалась от сыгранной Лань Сичэнем, а инструментом служил голос, а не гуцинь, не имело значения; как Не Хуайсан и надеялся, его бедный почти лишенный музыкального слуха старший брат или не заметил разницу, или его это не волновало. Золотое ядро Не Минцзюэ позаботилось об остальном, разнося воздействие музыки по всему телу с двойной скоростью, погружая его всё глубже и глубже в приятное, уютное чувство покоя.       Не Хуайсан улыбнулся возлюбленному брату, по-прежнему зарываясь пальцами в его волосы, хотя косы он давно уже расплёл.       Он наклонился и прошептал на ухо Не Минцзюэ:       — Проснись.       Глаза того открылись — но они были пустыми, тусклыми и невидящими.       Улыбка Не Хуайсана стала шире, и в зеркале он увидел вместо своего лица ухмыляющуюся лисью морду.       — Это я, дагэ, это Хуайсан, — напевно и просительно сказал он. — Ты любишь меня, разве нет?       Медленно, будто его голова была ужасно тяжелой, брат кивнул.       — А если ты любишь меня, ты должен мне доверять.       Ещё один медленный кивок.       Не Хуайсана заулыбался ещё шире; с лисьей мордой пришел лисий голос, что, как говорили, мог захватывать людские сердца и вести их к погибели.       — Поскольку ты доверяешь мне, ты будешь слушаться меня, верить в меня, — промурлыкал он на ухо брату, с наслаждением наблюдая, как благодаря неосознанной привычке брата убыстрять течение своей ци слова проникали прямо в его золотое ядро.       — Всё, что я говорю — непреложная истина. Всякий раз, как ты услышишь от меня эту мелодию, ты будешь вспоминать об этом, ведь так?       Его брат на мгновение нахмурился, инстинктивно сопротивляясь, но Не Хуайсан усилил чары, надавил пальцами ему на виски ещё крепче, и спустя миг тот по обыкновению подчинился: напряжение ушло, слова были приняты. Не Минцзюэ полностью поддался чарам.       Его брат был послушен, как кукла, податлив, как влажная глина.       Его прекрасный, чудесный старший брат.       В первый раз он не будет торопить события. Голос матери призывал к осторожности и бережности — главный приз нельзя получить в спешке, — к тому же уж чего-чего, а терпения у Не Хуайсана всегда было в достатке. Он будет идти вперед медленно и осторожно и в конце получит всё, чего желает его маленькое чёрное сердце.       Совсем как получила его мать.       — Твой диди, Хуайсан, особенный, — прошептал Не Хуайсан на ухо брату. — Ему нужны особенная забота и любовь от тебя. Ты ведь это уже знаешь, не так ли? Именно поэтому ты столько ему разрешаешь, так его балуешь. Именно поэтому ты позволяешь ему касаться тебя, даже когда не позволяешь никому другому. Даже там, где ты не позволяешь больше никому.       Он позволил своим пальцам соскользнуть по груди брата ниже, к его бедрам, легко проследил очертания его члена, хоть и не мог почувствовать его сквозь все слои одежды.       — Иногда ты позволяешь ему касаться тебя здесь, — прошептал он, и слова проникли в Не Минцзюэ вместе с мелодией. — А иногда, в награду, если он хорошо себя вёл, ты касаешься его в ответ, чтобы его порадовать. В этом нет ничего неправильного. Не с Хуайсаном. Это нормально, естественно, просто и непримечательно, как дыхание — ты не говоришь об этом никому, но зачем бы тебе о таком рассказывать? Ты не говоришь людям и о том, что треплешь его по голове.       Брат уставился в зеркало пустым взглядом. Он не возражал.       — Ты забудешь об этом разговоре, как только он будет окончен, — сказал ему Не Хуайсан. — Каждый раз, как я буду напевать тебе мелодию, ты будешь возвращаться к этому покою, станешь расслабленным, тихим и послушным. А проснувшись, будешь забывать это — каждый раз. Это тоже естественно, не о чём волноваться.       На сегодня этого должно хватить, подумал Не Хуайсан. Маленький сдвиг, но всё ещё в границах того, от чего он сможет отмахнуться со смехом, если заклятие не сработает; а если сработает, оно подтолкнёт старшего брата чуть ближе к тому, чего Не Хуайсан от него желал, к миру, где его праведный брат не поймёт, что не так с тем, чтоб спать со своим единокровным братом, с его маленькой любимой избалованной лисичкой.       В дальнейшем, погружая старшего брата в эту тишину, он будет укреплять приказ, подводить его чуть ближе к цели — это как заменять по одной вещи в комнате за раз, двигаясь так медленно и аккуратно, что человек в комнате даже не поймёт, что обстановка полностью изменилась.       — Время просыпаться, дагэ, — сказал он и разорвал связь.       Мгновением позже глаза его брата прояснились.       — Ты всё ещё не закончил? — проворчал Не Минцзюэ, как и ожидал Не Хуайсан. — Некоторые, знаешь ли, рано встают.       — Я просто очень старался! — запротестовал Не Хуайсан, закатывая глаза и видя в отражении, как брат улыбается ему. — Ты всегда говоришь мне так делать! Все эти «постарайся довести дело до конца, Хуайсан», «не сдавайся на полпути, Хуайсан», «заканчивай начатое, Хуайсан»…       — Ладно, ладно. Ступай — и на этот раз иди в постель, я не хочу видеть тебя за завтраком с синяками под глазами, потому что ты опять засиделся до рассвета, слышишь?       Не Хуайсан поднял руки в жесте смирения.       — Дагэ такой злой, — надулся он, — я так стараюсь ради дагэ, тружусь до мозолей, а дагэ просто отсылает меня в постель?       В ответ Не Минцзюэ закатил глаза.       — Это ты ввалился ко мне и настоял на этом!       — И хорошо потрудился! А значит, я заслуживаю награды, — потребовал Не Хуайсан, откидываясь на постель и разводя ноги.       Намек, который при необходимости всегда можно объяснить как шутку.       — Ты такой избалованный, — пожаловался старший брат, потянулся, разминая шею и спину, довольный легкостью движений. — Ладно, ладно, большое дитя, ничего сам сделать не можешь, да?       — Нет, — с ухмылкой ответил Не Хуайсан, глядя, как старший брат устраивается на постели рядом с ним с открытым и расслабленным видом и принимается раздвигать полы его одежд, словно это самое естественное занятие в мире. Его рука скользнула ниже, чтобы обхватить член Не Хуайсана, будто делала это уже тысячу раз, хотя неуклюжесть жеста намекала на обратное. — Я во всём полагаюсь на дагэ.       — Да уж полагаешься, — проворчал Не Минцзюэ, начиная уверенно двигать ладонью по его члену. Не Хуайсан радостно вздохнул, одобрительно дернув бедрами: у него стояло с момента, как он вошел в комнату, и, честно говоря, ощущения от сработавшего как надо плана были почти столь же хороши, сколь плотское удовольствие от руки впервые ласкающего его брата.       — Ну что мне с тобой делать, Хуайсан?       — Многое, — захихикал Не Хуайсан. — Очень, очень многое.