Серебряный туман

      У каждых чар было слабое место.       Была причина тому, что заклинателей было больше, чем лис, почему даже самая умная лиса была вынуждена прятаться за человеческой маской и сохранять видимость приличий — почему Не Хуайсан был так осторожен в играх с братом, его самым любимым и драгоценным человеком. Придет миг, когда он ослабнет, отвлечется или произойдет что-то еще — тогда все его заклятья неожиданно неожиданно рассыплются, проскользнут песком сквозь пальцы, и он останется с тем, что заслужил.       (Мать Не Хуайсана, вторая госпожа Не, исчезла сразу после его рождения, и всё же это о матери Не Минцзюэ говорили, что она ушла. О второй госпоже говорили, что она умерла.)       Не Хуайсан жил в страхе перед этим мигом.       Когда брат в ярости сжег его веера, он подумал: «Вот и всё. Он вспомнил. Теперь он ненавидит меня».       Это приводило его в ярость ещё и потому, что наконец всё устроилось так, как он хотел: брат в его постели и жизни, отдающий ему свое сердце и тело, радующийся его благополучию. Только это ему и было нужно — это и больше ничего. Конечно, Не Хуайсану нравились подарки от названых братьев Не Минцзюэ — он всегда был невероятно избалован и не видел ни малейших причин меняться. Забавно, что брат всегда находил недостатки в подарках Цзинь Гуанъяо, а не в столь же многочисленных дарах Лань Сичэня — возможно, потому, что Не Хуайсану всегда приходилось выпрашивать и вымаливать их.       С Лань Сичэнем ему достаточно было улыбнуться.       (Лань Сичэнь всегда испытывал слабость к его улыбке. Тогда, в Облачных Глубинах во время войны, его слабые протесты моментально иссякли при виде самодовольного изгиба губ, когда Не Хуайсан повалил и оседлал его…)       Хотя Не Хуайсан рассудительно отмечал, что Лань Сичэнь не краснел ушами, как Лань Ванцзи, и не отворачивал голову с ухмылкой, как Вэй Усянь, скрыть свое смущение от одного вида Не Хуайсана он всё же не мог. И это облегчало задачу: Не Хуайсану было просто уговорить Лань Сичэня купить любой подарок, какой он только пожелает, без малейших возражений. Порой Лань Сичэнь начинал: «Но твой брат» — однако тут же умолкал, стоило Не Хуайсану прижать сложенный веер к губам. После такого он готов был превзойти себя, лишь бы найти повод взять Не Хуайсана с собой на прогулку по торговым лавкам и купить всё, что привлекло его взгляд.       Но Цзинь Гуанъяо…       Иногда Не Хуайсан готов был поклясться, что третий брат, скрытный маленький паршивец, намеренно дарит ему подарки на глазах у старшего брата, зная, что Не Минцзюэ только разозлится на него за это.       И вот подарки сгорели; Не Хуайсан закричал, рыдая, выбежал вон с тренировочной площадки и стал дожидаться брата в его спальне, дрожа от ужаса, но не собираясь отступать. В конце концов, он был Не, и его лисья сущность этого не отменяла.       — Хуайсан? — спросил брат, входя в комнату.       Он выглядел уставшим.       Уставшим, а не злым; его глаза налились кровью, и ему, кажется, было больно — его старший брат, храбрый, прямолинейный и бесстрашный, страдал от боли!       — Что не так, дагэ? — порывисто спросил Не Хуайсан, решив проигнорировать пока всё остальное. — Что с тобой? Что случилось?       — Я не… — Брат потер лицо ладонями. — Я не знаю. Я… Я так разозлился…       Не Хуайсан заметил, что у него идет кровь из носа, и нахмурился.       — Дагэ?       Может быть, это вовсе не из-за его действий.       — Дагэ, иди сюда, — сказал он, и брат подошел к нему. — Ложись, — сказал он, и брат послушался его по собственной воле. — Что не так?       — Дух сабли, — глухо произнес Не Минцзюэ, уставившись в потолок. — Я думал, у меня больше времени.       Не Минцзюэ никогда не объяснял ему всех подробностей их фамильной техники самосовершенствования, только откладывал эту беседу, потому Не Хуайсан и знал, что с ней что-то не так: брат всегда делился с ним хорошим, а от всего дурного оберегал. Не Минцзюэ научил его всему, чему мог, опустив лишь несколько деталей, значит, в них и крылась причина.       Будто Не Хуайсану было не под силу догадаться обо всём самостоятельно, когда каждое поколение его предков погибало от искажения ци.       Он нахмурился.       — Не может быть, — сказал он, садясь рядом с братом на постель. — Ты не так много самосовершенствовался в последнее время. Не больше обычного.       — Может быть, всё из-за войны? — вслух размышлял Не Минцзюэ. — Последствия, проявившиеся, только когда я стал сильнее…       — Но то, как ты недавно продвинулся в самосовершенствовании, не связано с саблей! — возразил Не Хуайсан. — Ты помогал мне — это совсем иное, совершенно другой подход. Затруднения с самосовершенствованием по одному способу не должны влиять на другой.       Не Минцзюэ нахмурился.       — Хуайсан, — сказал он, нахмурившись. Его глаза были чисты, взгляд — задумчив; он размышлял над этим, он начал понимать. — Твой новый «способ» самосовершенствования…       …упс.       — Всё из-за того, что я так сильно люблю тебя, дагэ, — быстро проговорил Не Хуайсан, тут же перебравшись на бедра Не Минцзюэ. Теперь он оказался слишком близко, видел, как на лице брата проступает выражение потрясения и ужаса, но ему нужно было любое возможное преимущество. Зачаровать брата сейчас, когда его рассудок чист, когда он осознал происходящее, не удастся. — Разве я не заботился о тебе? Разве я не показал, как сильно я люблю тебя?       — Хуайсан! Есть вещи… Ты не можешь… тебе нельзя любить меня настолько сильно!       — Почему нет? — отозвался Не Хуайсан, и, когда брат попытался сесть, он надавил ладонями на его грудь и толкнул его обратно. Может быть, дело было в позе, может быть — в неожиданности, может быть, брат просто не сопротивлялся всерьез, но ему это удалось. От этого он мгновенно возбудился. — Почему нет? Кому это вредит?       — Кому? Мне! Ты делаешь это со мной!       — А иногда ты делаешь это со мной, и что? — ответил Не Хуайсан, уводя разговор в сторону: брат говорил вовсе не о проникновении. — Если мы сохраним это в тайне, никто не возьмет с нас дурной пример, и ты в любом случае не искал супругу, не так ли? Ты всегда хотел оставить во главе ордена меня. Так почему ты не можешь быть со мной? Я хочу тебя.       — Хуайсан…       Не Хуайсан бёдрами прижался к нему сильнее и почувствовал ответную дрожь.       — В любом случае уже слишком поздно, — сказал он, и брат уставился на него. — Посмотри на себя. Я уже изменил тебя: мои слова — в твоем разуме, в твоем ядре. Ты принял в себя мой член, и тебе это понравилось, у тебя встает от одной мысли о нём у тебя во рту…       — Потому что ты внушил мне это.       — То, что я внушил это тебе, ничего не меняет, — возразил Не Хуайсан и наклонился, прижимаясь губами к шее брата. — Оно уже в тебе, дагэ. А раз это так, в чем смысл мне отказывать? Разве я плохо заботился о тебе все это время? И посмотри, куда нас это привело: ты лучше спишь, лучше ешь, у тебя есть силы тренироваться, и я сильнее, чем когда-либо прежде… Я хороший диди, дагэ, я твой хороший диди.       Брат колебался. Не Хуайсан чувствовал это по его сердцебиению.       — Это не ты воспользовался преимуществом передо мной, — прошептал он интимно, как заботливый любовник, которым стал по собственному желанию. — Это я воспользовался преимуществом перед тобой. Нечего бояться, не за что чувствовать вину. Всё уже сделано, и не раз — черта пересечена, назад пути нет. Есть только дорога вперед.       — Разве твое сердце не моё? — настойчиво спросил Не Хуайсан. Его ногти стали когтями там, где он впился ими в грудь брата, будто в попытке буквально вырвать у него сердце, клыки заполнили рот. Он не знал, как выглядит сейчас, и его это не волновало. Он хотел, хотел, хотел — столь праведный заклинатель, как его брат, был бы драгоценным призом для любой лисы, оборотня или нечеловеческого создания, но Не Хуайсан хотел того, что брат всегда дарил ему добровольно. — Ты любишь меня, любишь меня. Отдай мне своё сердце, и я буду счастлив. Дагэ, я буду так счастлив, ты даже не представляешь, это всё, чего я когда-либо хотел, и даже больше. Ты всегда давал мне что угодно. Отдай мне и его.       — Я не могу, — прошептал Не Минцзюэ — «не могу», потому что он не мог сказать «нет». — Хуайсан…       — Тебе ничего не нужно делать, — убеждал его Не Хуайсан. — Я знаю, что ты меня любишь, и этого достаточно. Тебе не нужно ломать себя, дагэ, я никогда бы не попросил этого у тебя. Всё, чего я прошу, всё, что тебе нужно сделать, — ты ведь уже знаешь, не правда ли? Ты знаешь, что тебе нужно сделать для меня.       Не Минцзюэ знал.       Всё, что ему нужно было сделать — расслабиться и сдаться, позволить словам, водоворотами кружившимся под кожей, подняться на поверхность. Добровольно погрузиться в тихий мир, где Не Хуайсан был абсолютным властелином, и Не Хуайсан позаботился бы о том, чтобы он никогда об этом не пожалел. Никогда больше.       — Отдай мне своё сердце, — повторил Не Хуайсан. — Пожалуйста, дагэ.       Сердце брата, доставшееся ему целиком, без малейших ограничений, было лучшим подарком, что он когда-либо получал.

***

      Искусство обмана заключалось в умении сбивать с толку.       Меняй одну вещь в комнате за раз, и никто не заметит, что со временем комната стала совсем другая. Грей воду медленно, и крабы сварятся, даже не подумав спастись бегством. Оденься как бог и веди себя как демон, чтобы смутить…       Не Хуайсан знал, как играть с сердцами людей, к добру или ко злу, и обмануть их глаза ничего не стоило. Талисман иллюзий, подражание характерным жестам — было легко притвориться своим братом, что сладко спал в своей постели. Это был глубокий, исцеляющий сон; меридианы Не Минцзюэ были сильно повреждены, но ничего такого, что они со временем не смогли бы исправить вместе. Всё, что было нужно брату — это немного сна и покоя; Не Хуайсан мог дать ему и то, и другое — и он дал.       Брат слегка заворочался: зов долга велел ему просыпаться — но зов Не Хуайсана был сильнее. Он пообещал, что разберётся с делами, и брат доверился его слову — так он и сделает.       Никто из просителей, пришедших встретиться с Не Минцзюэ, не знал, что сегодня их просьбы холодно слушал совсем другой Не.       Даже Цзинь Гуанъяо, что явился со склоненной головой и скромным видом, поставил гуцинь, чтобы сыграть мелодию, созданную для очищения, — он ждал Не Минцзюэ, стойкого, как скала, и такого же нерушимого, и считал, что именно его перед собой и видит. У него не было никаких причин в этом сомневаться.       Он играл.       Не Хуайсан слушал, ощущая, как от невольной улыбки у него сузились глаза. Ох, саньгэ, вздохнул он. Ох, Мэн Яо.       Я всегда знал, что мы слишком похожи.       Впрочем, он не стал пока ничего предпринимать, лишь дождался окончания мелодии, дождался, пока Цзинь Гуанъяо поклонится на прощание, и лишь тогда сказал:       — Не проведёшь немного времени с Не Хуайсаном сегодня перед возвращением домой? Он всё ещё расстроен после вчерашнего и не разговаривает со мной.       В самом деле, зачем бы ему сейчас говорить с братом? Его брат спал, как и должно, и разговоры лишь разбудили бы его.       Цзинь Гуанъяо ждал этой просьбы.       — Конечно, дагэ, — прошептал он, и Не «Минцзюэ» нахмурился, Не Хуайсан нахмурился: тот, кто на самом деле желал навредить его брату, не заслуживал права называть его так.       — Свободен, — бросил он и дождался, пока Цзинь Гуанъяо удалится, чтобы сбросить с себя иллюзию и последовать за ним. Не Хуайсан окликнул его:       — Саньгэ!       Цзинь Гуанъяо с улыбкой обернулся, и Не Хуайсан бросился вперед, крепко подхватывая его под ведущую руку — тот владел обеими почти одинаково хорошо, но у него было предпочтение, которое становилось заметным, если присмотреться. Не Хуайсан немедленно разразился болтовней, жалобами и полной чепухой, стеная о том, как сильно его обидели.       Его голос оборачивался мелодией, темп которой то ускорялся, то замедлялся, то поднимался, то опускался, наполненный чарами, при этом не слишком отличаясь от его обычного тона. К тому же Цзинь Гуанъяо в любом случае не особенно вслушивался — не больше, чем требовалось, чтобы ответить сочувственным хмыком или парой утешительных слов. Да и зачем бы ему вслушиваться? Ситуация ничем не отличалась от обычной, все было так же скучно, буднично и неинтересно, как и всегда. Ничего особенного в нытье, жалобах и самом Не Хуайсане — названом младшем брате, в котором Цзинь Гуанъяо был уверен, пусть и лишь в том, что он законченный дурак. Абсолютно безвредный.       Цзинь Гуанъяо не был гением, как Не Минцзюэ, ведь ему нужно было многое нагонять; он не добрался бы до нынешних высот, если бы не приучил себя постоянно совершенствоваться, вытягивать ци из окружения и впитывать её. Он бессознательно делал так и сейчас, впитывая чары, которые растекались по всему его телу, шаг за шагом погружая его в тепло и уют, в приятный отдых.       В конце концов, с Не Хуайсаном не было необходимости интриговать. Тот был таким глупым и бесполезным, его нельзя было даже использовать, только потакать ему, как младшему брату, которого Мэн Яо никогда не мог себе позволить растить. Посмотрите, как он зависим, боится сделать хоть что-то, полностью в его руках.       Нечего бояться.       Нужно только…       Слушать.       Отдай мне своё сердце.