Оборотная сторона успеха

      Я не знал, куда делся Чарли. Наверное, он ушёл. Мне надо попросить у него прощения. Я напугал бедного ребёнка. Я не должен был срываться на него. Мне стало очень неприятно, тошно и даже стыдно. Стыдно от того, что я позволил себе сорваться на человеке, который согласился со всеми моими условиями, ничего не нарушал и доблестно выполнял свои обязанности. Где он может быть?       Со стороны одной из лестниц послышались какие-то странные хрипы, и я нахмурился. Повернул в коридор, прошёлся немного, и увидел жуткую картину. На ступеньке сидел Чарли и задыхался, держась за горло. Сердце пропустило удар, и я подбежал к мальчику.       — Ч-Чарли? Что с тобой? — Спросил я, падая перед ним на колени и понимая, что все очень плохо. Когда-то давно я уже сталкивался с этим. Сын Питера получил отёк, съев креветку. Мистер Грей что-то вколол ему, а потом они поехали в больницу. У меня не было ничего, что можно было вколоть.       В груди начала нарастать паника. Сердце билось как-то странно, но я понял, что надо ехать в больницу. У меня была машина, и я, взяв ребёнка на руки, побежал к гаражу. Чарли был очень плох, а мне было еще хуже. Мне было очень страшно. Я впервые оказался в такой ситуации. Время сейчас играло против меня, притом сильно против. Сколько у него уже длится это состояние? Сколько я проторчал на поляне? Почему я не оставил подрезание кустов на завтра или на потом? Какая в этом необходимость? А если из-за этого…       Я мысленно дал себе пощёчину. Нет, нельзя даже думать об этом. Нельзя даже мысль допускать. С Чарли все будет хорошо. Ему окажут помощь, и он будет дальше играть с умпа-лумпами.       Я пишу сейчас эти строки и понимаю, что это было одно из самых страшных событий в моей жизни. Я боялся тогда, да и сейчас боюсь, что могу потерять этого мальчика. Сейчас боюсь, что он может просто уйти, перестать мириться с моими правилами и обществом. Тогда я боялся чего-то более страшного. Я сейчас вспоминаю это, и меня потрясывает. Знаю, что меня могут осудить, избить, оклеветать, но я переживу это. Переживу, так как буду знать, что дорогие мне люди живы и здоровы.

***

      Машина ехала очень медленно. В городе были пробки. Мальчик дышал все реже, и я попросил водителя нарушить правила дорожного движения. Моё сердце колотилось как бешеное, и я сжимал руку Чарли. У него была влажная ладонь. Влажная и холодная.       Безумно долгие десять минут закончились, и мы остановились около больницы. Я вылез из машины и взял на руки Чарли, хрипы которого прекратились. Меня бросило в холодный пот, в горле образовался ком, паника нарастала, но я взял себя в руки и побежал в приёмный покой. У меня забрали мальчика, а я остался в коридоре. Сел на скамью и стал смотреть на секундную стрелку на циферблате. Она весело и ритмично скакала с деления на деление, отстукивая свой ритм. Тик-так, тик-так. Минуты тянулись невыносимо долго, прошло уже три минуты, а новостей не было. Пять минут. Семь. Стрелка всё бежала, около дверей реанимации никого не было. Я встал со скамейки и подошел к окошку реанимации. Но ничего не было видно. Там никого не было. Я сглотнул.       Тик-так. Тик…       Часы остановились. Восемь минут и тридцать пять секунд назад Чарли оказался за дверьми реанимации. Часы остановились, и это… нет, это не может быть правдой. Это просто глупая круглая штуковина с часовым механизмом, батарейками и бездушными стрелками. Они останавливаются только тогда, когда садится батарейка. Только в этом случае! Всякая околонаучная фантастика — это неправда. Только не сейчас…       — Вилли? — Позади послышался голос, заставивший меня сильно побледнеть. Сердце пропустило удар. Два удара. Я сильно вздрогнул и осторожно повернулся. По коридору шла миссис Баккет. Ее взгляд… я не могу его описать. В нём было столько боли и страха, что я задрожал. Они не вышли. Почему они не вышли?       Как раз в этот момент дверь открылась, и я получил ею по лбу, когда повернул голову на звук. Не удержался на ногах и больно упал на спину, ударившись локтём о кафель. Голова заболела. Из реанимации вышел врач и подошёл к миссис Баккет.       — Мы успели купировать приступ и снять отёк. Сейчас состоянию вашего сына ничего не угрожает, но мы вынуждены будем его понаблюдать. Вы можете ненадолго пройти к нему. Он очень слаб, но в сознании.       Я поднялся с пола и отошёл в сторонку. Миссис Баккет скрылась в реанимации, а я остался в коридоре. Меня пробивала нервная дрожь, страх сидел в моём сознании, и я просто сел на сиденье. Я хотел увидеть Чарли, попросить у него за все прощения, но не был уверен, что мы теперь увидимся когда-то. Мама его заберёт из больницы, запретит ему подходить к моей фабрике, а меня возненавидит. Меня должны ненавидеть. Я не приношу ничего кроме несчастий и страданий. Она будет абсолютно права, если расскажет всем о том, что Вилли Вонка чуть не угробил ее сына, накормив клубникой. Я стану убийцей. И поделом мне.       Из реанимации вышла миссис Баккет и остановилась. Посмотрела на меня, и я сжался от ее взгляда. Мне стало стыдно, страшно и очень одиноко. По спине прошёлся холодок, моё тело задрожало. В горле встал ком. Она осуждает меня.       — Пойдёмте, — тихо сказала женщина, стерев платком слёзы и направившись по коридору. Я встал, пошатнулся от головокружения, и направился за ней следом. Я был уверен, что, выйдя за порог больницы она накричит на меня, уничтожит, и все закончится. Я представлял, что там сейчас будут журналисты, которые меня снова обвинят в каких-нибудь смертных грехах. Моё сердце сжималось от боли и страха, мои нервы были натянуты, а комок слёз, таких унизительных и страшных, уже подступал ближе к горлу. Я закроюсь на своей фабрике, и больше ни одна живая душа меня не увидит. Я не создан для этого мира.       Около входа стояла моя машина, и я сделал то, что не думал делать. Обогнав миссис Баккет, я открыл заднюю дверцу машины и помог женщине забраться туда. Дал приказ водителю поехать к дому Баккетов. Когда машина уехала, я направился по дороге в сторону дома. На улице было жарко, я шёл по солнечной стороне, и у меня вскоре нестерпимо стала болеть голова. Я был потерян, я не знал, что делать, как быть. Переходя дорогу, я не увидел ехавшую машину. Но водитель резко затормозил, и я получил незначительный удар бампером. Извинившись, я поплёлся дальше. Больница находилась не очень далеко от фабрики, но я шёл очень медленно, поэтому через час я остановился около дома Баккетов. Я хотел пройти мимо, но что-то меня удержало. Дверь домика была приоткрыта, и я постучался и осторожно вошёл внутрь. На меня посмотрели пять пар глаз. Они были осуждающие. Я не смог выдержать эти взгляды и пристыженно опустил голову. Почему-то вспомнилась драка, отчисление из школы и кабинет директора. Директор на меня строго смотрел, а мачеха ругалась. Я до последнего ждал, когда придёт мой папа, но он был занят. Меня выгнали из школы, и я вернулся домой в сопровождении Клариссы и Агаты.       — Ты знаешь, что сделал твой сын, Уилбур? — Вечером спросила Агата, когда папа пришел с работы. — Он подрался с девочкой. Он ударил свою сестру.       — Она мне не сестра! Она читала перед классом моё письмо! Почему она читала его?       — Потому что только маленькие дети верят в Зубную Фею, — сказала девочка.       — Папа, она унизила меня. Перед классом.       — Вильям, иди в комнату, — сказал отец.       — Ненавижу… ненавижу ее…       -… клубникой, Вильям? — Отвлёк меня строгий голос миссис Баккет. Я вздрогнул и сглотнул. Поднял голову. Миссис Баккет тоже смотрела на меня с осуждением. Я сглотнул. — Я вам говорила, что у Чарли аллергия на клубнику.       — Простите меня. Я… пойму, если вы его больше не подпустите ко мне, — пробормотал я, снова опустив голову и не смея заглянуть в глаза родным мальчика, которого я чуть не угробил.       — Не в этом дело, Вильям. А в том, что вы должны были услышать об этом. Чарли ещё ребёнок, он может не помнить, что ему нельзя клубнику. Я вам несколько дней назад говорила об этом. Вы должны были запомнить это. Сколько он съел ягод?       — Я… не знаю… — Пробормотал я, не смея поднимать голову. Это было неправильно. Я виноват, сильно виноват. Я чуть не угробил ребёнка, и мне не хватило смелости посмотреть в глаза его родным. Надо поднять голову. Папа учил меня отвечать за поступки. Я не научился.       Я ненавижу клубнику… И себя ненавижу…