Оборотная сторона успеха

      Когда я был маленьким, то очень любил вечерами сидеть с папой перед камином или за столом и просто общаться. Мне не было скучно или одиноко без мамы, ведь мой папа был самый добрый, нежный ласковый и любимый. Он меня никогда не ругал, может быть только один раз, когда я выпил кофе, чтобы не заснуть и дождаться Зубную фею. По рассказам папы, я тогда чуть не умер, и он очень за меня переживал и ругал именно из-за этого. Потом в моей жизни появилась Кларисса, которая меня возненавидела. Она стала смеяться над моей особенностью, над моим шлемом. Она очень быстро нашла себе друзей из моих одноклассников, стала с ними надо мной издеваться. Я перестал чувствовать защиту и поддержку отца. Уйдя из дома, я уничтожил свое сердце и стал способным учеником у мистера Грея. Я старался не напрягать и его и Аманду своим присутствием, выполняя всю работу по дому, что меня просили сделать, не особо контактировал с Гарри, хотя мы были одного возраста, и не просил никаких игрушек и подарков. Я хотел обучиться кондитерскому делу, хотел стать знаменитым кондитером, и я стал им. Но это, оказалось, не принесло мне счастья. Я слишком тяжело переживал какие-то проблемы. Доверял людям. Тянулся к ним. Верил, что в них есть что-то хорошее…       Вы сейчас подумаете, что я жалуюсь, что хочу, чтобы меня пожалели. Но нет. Сейчас у меня всё хорошо. Я двадцать пять лет шёл к этому, и я нашёл. После того случая с Чарли меня не выгнали, не обвинили в покушении на ребенка, не избили. Мне оказали помощь. Дали нечто большее. Ведь я в тот день впервые в своей жизни вспомнил слово «мама» и почувствовал тепло и заботу маминых рук.       В то время я сломал еще несколько барьеров, и это меня приблизило еще на несколько шагов к слову «семья».

***

      В голосе миссис Баккет была безграничная боль. Я стоял перед всеми членами семейства Баккетов и боялся поднять голову. Я чувствовал эти осуждающие взгляды, и я ничего не мог поделать. Моё сердце сжималось от страха и боли. Мне было стыдно.       — Простите, — тихо пробормотал я. — Я обещал, что буду заботиться о нём, а… Я наказал его за то, что вместо работы он играет с умпа-лумпами. А потом он ушёл… и я слу… случайно его нашёл… Я пойму, если вы больше никогда не подпустите его ко мне. Я… мне… простите меня… — Я опустил голову и зажмурился. К горлу подступал комок слёз, а тело пробивала дрожь. Мне было жарко, все тело вспотело. Мне надо уйти на фабрику. Уйти навсегда, остаться на своей фабрике и просто выпускать конфеты.       — Из-за вашей ошибки наш мальчик в реанимации. Спасибо вам, что вы быстро среагировали, но… Пожалуйста, слушайте иногда то, что мы вам говорим.       Голос у миссис Баккет был очень строгий. Я понимал свою вину, я готов был понести наказание. Наверное, я готов был опять столкнуться с грязью этого мира. Но я не был готов вспоминать. Воспоминания, которые казались такими незначительными, сейчас вырывались наружу. Мне было двенадцать, и я один раз без спроса взял робота Гарри. У меня не было игрушек, Аманда и Питер мне не покупали игрушки. Я не был их ребёнком, они не были моими опекунами. Мистер Грей мне платил жалование, половину которого я тратил за съем комнаты. Я принимал все как есть. Конечно, они покупали мне одежду и обувь, иногда разговаривали со мной не только о шоколаде и конфетах, но все равно больше времени уделяли своему сыну. Я не жаловался. Но иногда мне так хотелось тоже быть ребёнком.       И сейчас я чувствовал себя провинившимся ребёнком, которого наказывают.       Голова болела, место удара пульсировало. Болел и повреждённый бок. Было плохо. И очень страшно. Страх меня еще не отпускал, и, закрывая глаза, я видел сидящего на ступеньке Чарли с опухшей шеей. Воспалённое воображение охотно подкидывало мне всякие разные картинки, последующая намного жутче предыдущей. А если бы я опоздал на секунду? А если бы я не услышал его хрипов? Получается, его спас случай? Я случайно нашёл его?       Мысль, что все могло закончиться намного хуже, приводила меня в ужас. Но ведь он в реанимации, и это тоже плохо. Я вспомнил, что Аманда и Питер с Гарри приехали через нескольао часов из больницы. Ему сделали укол и отпустили их домой.       — Простите, — только прошептал я, боясь поднять голову и посмотреть на людей, которые меня осуждали.       — Успокойтесь пожалуйста. Теперь уже все хорошо. Чарли поправится, его состояние нормальное. Просто он пока еще очень слаб. — Сказал мистер Баккет.       Я поднял голову и встретился со взглядом миссис Баккет. Несмотря на то, что она чуть не потеряла сына, она держалась хорошо и спокойно. Может быть, в ее душе была сильная буря, ведь когда с ребенком случается что-то, родители должны думать только о нем. Так делала Агата, когда Кларисса простудилась. Так поступали Аманда с Питером, когда Гарри словил аллергию. И в то время обо мне забывали. Отец проводил много времени со своей падчерицей и новой женой, а я чувствовал себя ненужным. Для Аманды и Питера я был совершенно чужим. Они не должны были меня любить и заботиться обо мне.       На меня всё также смотрели с осуждением, и я сглотнул. Они меня простили, что было удивительно и странно. Зачесалась ладонь, и я почесал ее. На ней были какие-то красные пятна. Потом появился зуд на руках, он поднимался все выше. Уголки губ защипало.       — Что с вами, Вилли? — Заботливо спросила миссис Баккет. — Покажите свои руки.       Женщина взяла меня за запястье и закатала рукав пиджака и рубашки. На коже было несколько красных пятен. Они сильно чесались.       У вас нет аллергии на клубнику? — Спросила она. — Вы ее ели? Какая она была?       — Большая, красная и сладкая. Очень вкусная, — ответил я, не особо понимая, к чему она клонит. Ведь клубника должна быть красная и сладкая…       — Дорогой, надо вколоть ему антигистамин, — сказала миссис Баккет, а потом посмотрела на меня. — Вильям, скорее всего, клубнику обработали чем-то непонятным. Наверняка она не пахнет ничем.       Мне сделали укол в ягодичную мышцу, и сел на диван. Состояние было какое-то странное, и я закрыл глаза. Мне очень хотелось спать. Надо вернуться на фабрику. Я не должен стеснять этих людей. Они должны были меня возненавидеть, прогнать, побить как собаку, но никак не оказывать помощь. У меня было какое-то странное состояние. Тело зудело, хотелось спать. Болел воспаленный бок, которым я впечатался в бампер машины. От запахов еды меня подташнивало.       — Вы ужасно выглядите, Вилли, — заботливый голос миссис Баккет вывел меня из раздумий, и я открыл глаза. Перед ними всё плыло. — У вас случайно нет температуры?       Она подошла ко мне и прислонила ладонь к моему лбу. Для меня это было чем-то странным, неизведанным, и я вздрогнул и снова ощутил, как душу как будто что-то сжимает. Мне никто никогда не клал ладонь на лоб.       — Господи, да вы весь горите. Вам надо лечь в постель и постараться поспать. Дорогой, помоги мне застелить диван. Его нельзя одного оставлять.       Мистер Баккет помог мне перебраться на стул, и я вернулся на диван, когда он был застелен бельём. Снял свой пиджак и рубашку. Когда миссис Баккет попросила еще снять и брюки, я сильно покраснел. Но у меня не было сил спорить. Если некоторое время назад я хотел сбежать на свою фабрику, то сейчас я хотел остаться. Мне было настолько плохо, что я, как только моя голова коснулась подушки, отключился…

***

      Меня ночью преследовали кошмары, и я стонал и метался по кровати. Где-то отголоском сознания я понимал, что надо самому со всем справляться. Я не имел права болеть. У меня была высокая температура, тело чесалось, и все это наложилось друг на друга. Вероятно, я жаболевать начал несколько дней назад, и стресс усугубил. А может, это была реакция организма на тепловой удар — ведь на улице было жарко, а я шел по солнечной стороне и был тепло одет. Я не знаю, что со мной было в ту ночь, но меня начали преследовать воспоминания. Они оказались слишком яркими. Они были очень неприятными.       Мистер Грей приютил меня. Грязного, мокрого, больного. Испуганного. Первые несколько дней меня преследовали кошмары, пришедшие на фоне высокой температуры. Со мной рядом никого не было. Один раз я проснулся мокрым, и Гарри смеялся надо мной. Я слушал его жестокий смех и понимал, что никогда больше не буду болеть. Я не должен болеть. Обо мне некому позаботиться.       Я повернулся на другой бок и сжался в комочек. Перед глазами снова возник Гарри. Это было Рождество. Последнее Рождество, которое я отпраздновал. Мне не дарили подарки, ведь я боялся написать письмо Санте. Потому что его могли прочитать и снова меня унизить. Я помнил, как Кларисса читала письмо Зубной фее.       Родители Гарри накрывали на стол, и я им помогал. К ним должны были прийти гости с детьми, и я надеялся с кем-нибудь пообщаться. Гарри, когда они ушли, подошел к столу и взял пару креветок.       — Давай подождём всех.       — А ты типа умный и послушный?! — Огрызнулся сын моего наставника. — Это мои друзья, и тебе ничего не перепадёт.       Гарри съел несколько креветок и продолжил дальше играть в приставку. Но через несколько минут он стал задыхаться. Я позвал Аманду и Питера и держал Гарри за руку.       — Ты должен был ему помешать есть со стола! Уйди! — Крикнула она, когда я пытался помочь. — Ты не подойдёшь больше к нашему сыну!       Я проснулся от собственного всхлипа. Сел на кровати и глубоко задышал. Из груди вырвался судорожный всхлип. Горячее тело покрывал липкий пот, было холодно. Я почувствовал, что кровать была влажной от пота. Мне стало стыдно, и я всхлипнул.       — Ничего страшного не случилось, — послышался хриплый и заботливый голос бабушки Джозефины, и я сильно вздрогнул и побледнел. Мне было страшно и стыдно. — Всё это можно постирать. Ложись спать, я постерегу твой покой, мальчик.       Ее руки заботливо мне помогли опуститься на подушку, потом нежно укрыли одеялом. Перед тем, как провалиться в бездну, я почувствовал на своей щеке сначала ладонь, а потом губы. Меня поцеловали в щеку. Меня никто никогда не целовал в щёку. Это было непривычно и странно.        — Мама… — пробормотал я. Жар сменился холодом, и меня сильно колотило. Меня преследовали какие-то странные сны, я вскрикивал и метался по кровати. И чувствовал нежные прикосновения и ласковый голос. Меня называли сыном, и моё сердце оттаивало. Меня не выгнали. Меня спасли, заштопали мою душу…       — Спасибо вам, — следующим утром сказал я пожилой женщине, которая снова сидела рядом со мной. Жар еще сохранялся, бок болел, но в душе было что-то тёплое. — Простите меня, я вел себя неправильно и глупо. Я…       — Душу сломать легко, а склеить бывает очень трудно. Ты доверился нам, это тоже сложно. Без доверия не может быть никакой помощи.       — Я боюсь доверять. Я боюсь, что меня предадут. Меня предавали. После ухода из дома я не был нужен никому. Я был один. Я устал быть один. Меня обвиняли и ненавидели. Я испугался, что вы меня тоже обвините и возненавидите из-за произошедшего с Чарли. Простите меня. Я сожалею, что все так получилось.       — Все хорошо, Вилли, — бабушка Джозефина своей морщинистой рукой сжала мою ладонь, и я всхлипнул. Снова в груди что-то сжалось. Бабушка Джозефина обняла меня. — Успокойся, мальчик, не плачь. Ты дома.

***

К вечеру моё состояние немного улучшилось, и я помог старикам и мистеру Баккету накрыть на стол. Скоро должен вернуться Чарли. Волнительный момент. А вдруг он откажется от работы со мной, и это все было напрасно?       — Мы дома, — в домик вошли мистер и миссис Баккет и Чарли. Увидев меня, мальчик подбежал ко мне и обнял меня. Я опешил от такого, но приобнял его в ответ.       — Чарли… — только прошептал я. Слова застряли в горле, говорить было очень трудно.       — Мистер Вонка, спасибо, что спасли меня. Я хотел извиниться. Я очень хочу работать с вами, ведь у меня появились идеи. Как вы смотрите, чтобы вместо верёвки на воздушном змее была лакрица?       — Это хорошая идея, — ответил я.       — Мальчики, давайте не будем говорить о работе. Чарли, Вилли болеет, ему надо отдохнуть и поправиться. Вилли, тебе надо съесть все, что лежит на тарелке. Покушаешь, и в постель. Сегодня никакой работы. И чтения тоже, иначе будет болеть голова. Постарайся побольше поспать. У тебя все еще держится температура. А тебе, Чарли, тоже надо отдыхать. Поэтому поешь, и тоже ложись в постель.       — Да, мам, — вместе с Чарли ответили мы. Чарли с улыбкой и радостно, а я ограничился слабой и неуверенной улыбкой.       За столом раздался смех. Я наконец-то обрёл то, что потерял двадцать пять лет назад. Я обрёл семью. Настоящую семью. И прав был тот, кто сказал, что семья — это самое важное, что у нас есть.       К осени семья Баккетов переехала на фабрику. Дедушки и бабушки частенько гуляли по поляне с живыми деревьями, мистер Баккет иногда помогал мне с починкой оборудования. А миссис Баккет готовила самые вкусные на свете блюда. И каждый вечер мы собирались большой и дружной семьёй за столом в домике Баккетов, разговаривали и были счастливы…