Ромашки приносят боль

1997 год. Мир встревожен, война в самом разгаре, все живут в постоянном страхе за свою жизнь. Луне Лавгуд шестнадцать. Она слишком юна для войны, но, увы, та не спрашивает возраста. Отряд Дамблдора, две битвы с Пожирателями смерти — эта девушка своей смелостью поражает даже гриффиндорцев. Но эту битву она проиграла. Эту битву не видно другим — она скрывается у Луны в душе, и никто, никто даже не подозревает, что такая скромная и светлая девушка, как она, может чувствовать такое. Правда, скрывать это становится всё сложнее. С Джинни Уизли Луна дружит с первого курса. Тогда маленькая девочка, одержимая тёмным магом, не понимала, что происходит с ней, и находила какое-то особое утешение в общении со странненькой рейвенкловкой. Луна, в свою очередь, просто была счастлива, что хоть кто-то не травит её и действительно рад проводить время с ней — Полоумной Лавгуд. Со временем их дружба лишь крепла, маленькие девочки превратились во взрослых девушек, но не поменялось в них только одно — Джинни и Луна безумно ценили друг друга. Как Лавгуд пропустила тот момент, когда их дружба начала рушиться? Нет, Джин по-прежнему мила и откровенна с ней, это сама Луна больше не хочет дружить с ней. Девушка старается уничтожать мысли, которые подсказывают ей, что она хочет обнимать Уизли, целовать её, держаться за руки и всегда быть вместе. Но чем больше Луна подавляет эти чувства, тем больше их становится. Они, как насекомые-паразиты, лишь множатся, распирают тело и заставляют что-то там, внутри, медленно погибать. Когда она больше не в силах бороться с этими мыслями, она видит — чётко и ясно, как понимают то, чего не заметили или старались не замечать до этого. Она безумно любит Джинни Уизли. Любит всем своим пока ещё светлым сердцем и душой, каждой клеточкой тела. Каждая мысль, каждый сон с трепетом показывает несчастной девушке эту активную и яркую юную ведьму с волосами цвета пламени. Луну это дико раздражает. Это неправильно, более чем глупо. Она должна думать об ужасной войне, о том, чтобы закончить обучение в Хогвартсе, наконец. Но нет, она, как глупая девчонка, целыми днями только и размышляет о предмете своего обожания. Она уже смирилась — поняла, что чувства уже не уничтожить, слишком глубоко они пустили корни в её сердце. Признаваться Джин Луна не собирается. Во-первых, она всё ещё считает всё это неправильным. Однажды эта детская влюблённость пройдёт, она выйдет замуж, родит детей, как и полагается воспитанной девушке... Но она и сама понимает, что влюблённость никакая не детская и не пройдёт никогда. Ну, а во-вторых, Джинни любит Гарри. Луна бы никогда не подумала, что будет так рассуждать: любит, не любит. Это дело Патил. Долгие вечера у камина в Большом зале, где Уизли скромно косится в сторону Поттера, а потом они часами обсуждают мальчиков и Гарри в частности. Луна точно знает — Джин любит только его, хотя не ведёт себя при этом как стереотипная влюблённая девочка. Что ж, хранить свои чувства в тайне от всех не так сложно, верно? Так думает Луна до того ужасного дня, когда ей становится плохо. Она почти никогда не болела, поэтому ужасное состояние застаёт её врасплох. Наспех сообщив Джинни, что на зельеварение она сейчас не пойдёт, девушка отправляется на поляну запретного леса, где часто можно встретить фестралов. Магические лошади, как и всегда, тянут к блондинке свои морды, взирая на неё пустыми глазами. Обычно они помогают ей справиться с проблемами. Луна кормит животных в надежде, что боль пройдёт. Горло словно залили свинцом, лёгкие дышат еле-еле, а сердце сдавливает петлëй. «Обыкновенная простуда, пройдёт», — обещает себе Лавгуд. Она и сама не знает, зачем вышла на улицу, если ей плохо, но какие-то чувства привели её сюда. В окружении животных и уединении с природой должно стать легче. Но не становится. Вопреки ожиданиям Луны, состояние критически подводит, голова готова расколоться, как тыква Хагрида. Девушка со стоном садится на холодную землю. Перед глазами темнеет. Спустя несколько секунд всё проходит. Луна открывает глаза, трясёт головой. Фестралы с осторожностью подходят с ней ближе. В горле образуется огромный ком, раздирающий кожу изнутри. Девушка кашляет так громко, что животные в страхе убегают в лес. Она смотрит на свою ладонь. На ней, весь покрытый брызгами крови, лежит белый лепесток. «Доигрались», — мысленно усмехается она, слизывая с губ кровь и снова теряя сознание. После этого случая здоровье становится всё хуже и хуже. Спустя неделю Луна всё чаще падает в обмороки, пропускает занятия, но никому ничего не говорит. Джин не должна узнать — разволнуется. Профессора тоже, они могут понять, что с ней творится, и тогда по Хогвартсу поползут слухи, что Полоумная Лавгуд ещё и влюбилась в кого-то. Никто не должен знать, что такой светлый и отстранëнный человек, как она, может переживать такое. Спустя две недели кашля Луне становится ещё хуже. На груди и запястьях появляются небольшие язвы, постоянно зудящие и норовящие увеличиться. Заперевшись в ванной и установив заглушающие чары, Луна садится на пол и обхватывает колени руками. Хрупкое обнажëнное тело вздрагивает от рыданий. От боли, от понимания причины болезни, оттого, что такое не должно было с ней произойти, не должно! В горле появляется очередной ком. Она уже привыкла и привычно выкашливает лепесток за лепестком. Сегодня ком больше, кажется, горло сейчас лопнет от боли. На бледной ладони лежит маленький цветок ромашки. Лепестки помяты и покрыты кровью. Ромашки. Мерлин, что за глупая шутка судьбы? Луна обожает эти цветы. Сколько раз они с Джин сидели на траве возле озера, а Луна, найдя ромашки, принималась плести венки себе и ей. Джинни фыркала, мотала головой, но всё же потом соглашалась надеть на себя венок. Луна отлично умела их изготавливать. Так они и ходили потом полдня — две юные девушки с ромашками на голове. Теперь эти ромашки приносят боль. Они растут внутри Луны, в сердце и лёгких расцветает целый сад. Судьба так любит шутки. Эти чёртовы ромашки. Тишину разрезает громкий смех. Луна смеётся. Смеётся до боли в животе. Смеётся до слёз. Смеётся таким непривычно хриплым голосом. Кто бы увидел её сейчас — тощая, голая, лохматая, вся в крови и с ромашками в руках, хрипло смеётся над своим же горем. Что делает с человеком любовь. Лучше бы её поцеловал дементор. Спустя месяц болезнь прогрессирует. Маленькие язвы увеличиваются и превращаются в ужасные раны. Приступы адской боли в груди и обмороки случаются каждый час. Луна совсем перестаёт посещать лекции, не объясняет ничего учителям и сокурсникам. Решает обратиться к мадам Помфри. Та никогда не задаёт лишних вопросов, она лишь со вздохом осматривает раны девушки и перевязывает их чистыми бинтами. Предлагает ночевать в Больничном крыле, кладёт её в отдельную комнату. Вот и всё. Значит, болезнь не излечить даже в магическом мире. Эта комната станет местом её смерти. Лишь бы она наступила скорее. Лёжа на кровати, Луна с шипением отдирает бинты от ран. Из запястий начинают прорастать тонкие стебли, уже видны белоснежные лепестки. Ромашки. Такие же раны есть и на груди. Лезут наружу из самого сердца. Чёртов сад. Зря она сняла повязки. Кровь начинает литься ручьём, девушка снова заходится кашлем, пачкая всё вокруг. Надо бы оттереть пятна, вроде есть какое-то подходящее заклинание. Хотя палочку свою она не видела уже давно. С тех пор, как окончательно забросила учёбу и отправилась сюда — в комнату погибшей надежды. За окном льёт дождь, листья яростно бьются в стекло. Луна проходит в ванную. Пузырëк со снотворным. Принимать по четверти содержимого бутылки не более раза в сутки. Дрожащими руками, снова заходясь в цветочном кашле, она осушает всю бутылку до дна. Забыться, лишь бы не чувствовать. А ведь воспоминания о Джинни никуда не исчезли, напротив, их стало ещё больше с приходом болезни. Поцелуй дементора — не самый плохой вариант. Все чувства умрут, и не будет этих мучений. Проходят две недели. Всем, кто спрашивает о Луне, Помфри не даёт чёткого ответа. Она благодарна за это. И за то, что скрашивает последние дни. Сегодня цветы заполонили всю грудную клетку. Если присмотреться, среди белых лепестков можно даже различить края рёбер. Луна, переставшая есть ещё давно, походит на скелет, обтянутый нездорово-бледной кожей. Выпирающие кости, огромные впалые мешки под глазами от долгих ночей боли, длинные волосы превращены в огромную копну — когда их расчëсывали в последний раз? Луна уже не может нормально говорить, каждое слово переходит в кашель, и снова всё вокруг пачкает кровь. Её стало слишком много вокруг и так мало там, где ей положено быть. Луна понимает, что ей осталось недолго. Если терять уже всё равно нечего, то можно и рассказать обо всём Джин. Таить уже не имеет смысла. Рука, держащая перо, дрожит и не слушается. На пергаменте буква за буквой бегут косые строки. Наспех склеенный конверт. Нельзя ли увидеть фестралов перед смертью? Луна, всё ещё в пижаме и босиком, покидает больничное крыло. Простуда ей уже не грозит. Руки заботливо перевязаны бинтами, грудь тоже. Крови пока что нет. Босые ноги делают неуверенные шаги по ковру гнилых листьев. У края леса Луна слышит до боли знакомый голос: — Луна? Это ты? Джинни подбегает к ней, запыхавшаяся, разозлëнная. — Что ты здесь делаешь? — шёпотом спрашивает Лавгуд. Джин, уже раскрывшая было рот, закрывает его от удивления. — Ты смеёшься? Лу, это я должна спрашивать это! Ты пропала куда-то на месяц, никто о тебе не слышит, я обыскала весь замок, опросила всех знакомых, а ты в ночи идёшь босиком в запретный лес! Что, чёрт возьми, происходит? — Всё нормально, — Луна осторожно касается руки любимой. Цветы в груди отзываются на прикосновение. Видеть Джинни тяжело. Рыжая чуть не плача крепко обнимает блудную подругу. Луна тихо вскрикивает, когда она задевает цветы на груди. Гриффиндорка делает вид, что не заметила. — Ты обещаешь всё рассказать? Вот за это, наверное, Луна и полюбила её. Выглядит она ужасно, творит странные вещи, её никто не видел толком целый месяц, в конце-концов. Но она терпеливо дождëтся, пока Лавгуд не будет сама готова рассказать. Она всегда примет её. Всегда поймёт. Иногда даже жаль, что Джин её не любит. Луна слабо кивает и так же шёпотом произносит: — Пойдём, покормим фестралов. Фестралов Уизли не видит. Луна достаёт прихваченные (опять же благодаря Помфри) угощения, протягивает животным и с успокоением наблюдает, как они осторожно пробуют еду с её рук. А ещё рядом Джин. — Помнишь, как ты плела мне венки из ромашек? — неожиданно спрашивает она. Луна настороженно кивает. Джинни подходит ближе и кладёт руку на плечо: — Я надеюсь, что ты знаешь, что делаешь. Босиком ходить осенью неполезно. Что бы ни происходило в твоей жизни сейчас, знай: ты всегда можешь довериться мне. Я же вижу, что-то не так. Вместе мы обязательно что-нибудь придумаем, решим твою проблему. Если я нужна, я всегда буду рядом, Лу. Луна улыбается. Хоть ей больно и страшно, она рада знать, что Джинни всё ещё заботится о ней. Но всё же не стоит ей знать. Помочь они ничем не смогут: ей остались считанные часы. А расстраивать самого дорогого человека не хочется. Она не виновата. Виновата в случившемся исключительно сама Луна. Лавгуд протягивает маленький конверт Джинни. Та осторожно берёт его и смотрит на подругу непонимающим взглядом. — Обещаю, я расскажу всё. Сейчас отпусти меня, мне пора идти. Завтра утром прочитай это письмо, хорошо? Не делай этого раньше. Я прошу тебя. Прощай. — Куда ты? Стой, пожалуйста, объясни, что происходит? — отчаянно кричит Уизли, бросаясь следом за ней. — Прошу тебя. Выполни мою просьбу. Пожалуйста. — Луна поворачивается, кладёт ладонь на лицо девушки и, подумав долю секунды, еле прикасается своими губами к её. Терять уже нечего. Когда жить остаётся несколько часов, такие вещи воспринимаются иначе. Луна не оборачиваясь идёт к замку, в последний раз смотря на только появившиеся звёзды полными слёз глазами. В этот вечер Луна Лавгуд кричит от боли так, что мадам Помфри, у которой сердце сжимается при каждом вопле девушки, приходится ставить заглушающее на дверь её комнаты. Она уже ничем не может помочь. Несчастная девочка обречена на смерть. За свою врачебную практику целительнице приходилось видеть мучительные человеческие смерти, но эта девочка... Поппи бы всё отдала, лишь бы помочь ей. Но влюблённое сердце не излечить. Она сделала всё, что смогла. Луна опускается в глубокую белоснежную ванну. Обнажëнная, похудевшая, такая маленькая, беспомощная и несчастная. Раны от запястий доходят уже до сгиба локтя, и белые ромашки, перепачканные кровью, распространяют тонкий цветочный аромат вперемешку с запахом гнилой кожи в этой обители смерти. Грудная клетка полыхает огнём, Луна безудержно кашляет, и вскоре вся ванна оказывается заполнена тысячами цветов, кровью и болью. Девушка закусывают губу, чтобы не закричать, царапает руки длинными ногтями, но всё равно ужасные крики боли разносятся по помещению. Луна молится, чтобы эта ужасная пытка скорее закончилась. Боль невыносима. Резко всё прекращается. Тело перестаёт ощущать боль. Луна недоверчиво хочет потрогать свою руку, но понимает, что уже совсем не может пошевелиться. Это конец. Последняя вспышка боли финальным аккордом пронзает её сердце насквозь. Тут не помогут никакие чары, ужасный крик боли, от которого у каждого обитателя Хогвартса сердце замирает вместе с сердцем умирающей девушки, проносится по замку. Последнее, что видит Луна, это горячо любимое веснушчатое лицо и ослепительно сверкающую, такую родную, улыбку. Когда Джинни Уизли слышит этот полный чудовищной боли крик, то сразу всё понимает. Отталкивая от себя плачущую мадам Помфри, она врывается туда, где живёт неразделëнная любовь, и тысячи ромашек разбросаны повсюду. Теперь не одна Луна чувствует боль. Лишь на следующий день Джинни решается раскрыть конверт. Она выполнила просьбу подруги и не сделала этого вчера, когда обнимала её мëртвое тело, измазываясь кровью и срывая голос в истерике. Не сделала этого, когда провожала взглядом хмурых волшебников, держащих носилки с укрытым чёрным покрывалом человеком. Не сделала этого, когда, стоя на безжалостно обдуваемом ветром холме, смотрела, как деревянный гроб опускают в свежевырытую яму. Когда, оставшись одна, положила букетик ромашек на могилу, не сводя глаз с выгравированного имени самого близкого на свете человека. Дрожащими руками разорвав конверт, она вытаскивает лишь крохотную засушенную ромашку и короткую записку, написанную таким знакомым почерком.

Прости меня за всё, моя любовь.