Роза пустыни

С самого детства Тэхён слышит слова о чести и долге, и они всегда были соединены невидимой, однако невероятно прочной нитью. Долг каждого человека заключается в том, чтобы сохранить честь своей семьи. А ничего важнее семьи нет. Именно по ней всегда будут судить о тебе. Как может родиться законопослушный и порядочный человек в семье воров, и как может из семьи праведников происходить подлец? В представлении людей, среди которых Тэхёну пришлось расти, всё это было невообразимо. Особую ценность приобретает твоя честь, когда ты живёшь в стране, где достоинство и религия являются главными богатствами. Королевство Хиджаз не могло похвастаться залежами нефти или газа, за счёт которых жили многие его арабские соседи. Одна старая шутка гласит, что пророк Моисей водил евреев сорок лет по пустыне, потому что искал единственное место на Ближнем Востоке, где нет нефти. Если ей верить, то Моисей с таким же успехом мог привести свой народ в Хиджаз. Однако королевство не было слишком опечалено отсутствием у себя природных ископаемых. В руках Хиджаза было нечто куда более ценное — звание колыбели ислама и два священных для всех мусульман города. Мекка, где Бог открыл свою волю Пророку Мухаммеду, и Медина, где и был похоронен великий Пророк. Был ещё третий город — Иерусалим. Именно в нём Мухаммед был вознесён Богом на небеса. Однако если последний многие арабы считали для себя навсегда потерянным, то вот первые два процветали и принимали ежегодно толпы паломников. Более того, считается, что ни один мусульманин не может назвать свой земной долг перед Богом выполненным, если хотя бы раз не побывал в Мекке. Такое положение дел приводило к тому, что выходцы из Хиджаза, а в особенности члены королевской семьи, считали себя лицом всего ислама, народом, который должен демонстрировать безупречное следование всем заповедям, а также подавать пример всему остальному мусульманскому миру. Эту ответственность чувствовал на себе каждый житель королевства. Тэхён же ощущал её особенно чётко в эту минуту. В большой гостиной впервые на памяти тринадцатилетнего омеги собрались все члены семьи. И альфы, и омеги, которые обычно всегда существовали будто в разных мирах, почти не пересекаясь друг с другом. Однако на этот раз произошло нечто, что нарушило привычный уклад вещей и потревожило всех. Старший брат Тэхёна — Сокджин попал в немилость к шариатской гвардии, опозорив тем самым всю семью. У одного из его друзей блюстители нравов нашли алкоголь и порнографические журналы, а тот, не долго думая, сдал всех своих друзей, надеясь на смягчение наказания. Сокджин, который частенько у этого самого друга бывал в гостях, разумеется, никак оправдать себя не мог. Только что двое офицеров вышли из кабинета Али ибн Фейсала — главы семьи и отца Тэхёна. Как только это произошло, весь дом замер в тревожном ожидании, какая кара ожидает Сокджина. Всё же не каждый день позор ложился на старшего в роду сына. До этого не смевшие показаться омеги и слуги теперь вышли из своих комнат и столпились в богато обставленной гостиной, в центре которой взбешённый Али отчитывал сына, готовясь вот-вот замахнуться на нерадивое чадо. — Как ты посмел?! Саддам, ты будущее нашей семьи, ты кузен наследного принца, ты знаешь, кто твой предок?! Сам Хашим ибн Абд Манаф! Прадед нашего великого Пророка и вот так ты посмел очернить его фамилию?! Не будь ты единственным альфой среди моих сыновей, я бы собственноручно утопил тебя в бассейне на заднем дворе! При этих словах все присутствующие содрогаются от страха, а Тэхён особенно, потому что понимает простую истину: будь на месте Сокджина он, то его непременно утопили бы, защищая честь семейства. Убийство чести — жестокая, однако по мнению многих альф, необходимая практика. — Прости, отец... — дрожащим голосом произносит стоящий на коленях до смерти перепуганный альфа, которому только месяц назад исполнилось шестнадцать. — Кто разрешал тебе говорить?! — Али всё же не выдерживает и бьёт сына по лицу, из-за чего Сокджин падает на пол, пока отец продолжает наносить ему неконтролируемые удары ногами по телу. В гостиной тут же слышится вскрик бедного папы Тэхёна, который до последнего надеялся на то, что супруг не перейдёт негласную черту, начав бить сына. Гульшат тут же отпускает руку пятилетнего сына, которую держал всё это время, и бросается в центр гостиной, желая остановить и образумить Али. Маленький Рауз же остаётся на попечение Тэхёна, в чьи задачи теперь входило не допустить того, чтобы бедный малыш расплакался при виде столь неприятного зрелища. Гульшат словно львица, которая защищает своих детёнышей, бросается к мужу и встаёт между ним и Сокджином, прикрывая сына, не боясь при этом получить удары. При виде мужа Али ненадолго останавливается, чтобы тут же перейти на крик, который на этот раз был адресован непокорному супругу: — Гульшат, ты забыл своё место?! Немедленно пошёл прочь, иначе и тебя будет ожидать наказание! — Али, прошу, приди в себя, — обеспокоенный за сына омега, встаёт на колени перед супругом и, взяв его ладонь в свои руки, начинает умолять о пощаде к нерадивому подростку. — Пророк ведь учил нас, что не будет любви и милосердия к тому, кто сам не проявит сострадания. Сокджин оступился, ошибся, но он раскается. Пусть лучше знающие люди в шариатской гвардии назначат ему наказание, а наша главная задача — помочь сыну вернуться на праведный путь. Гульшат продолжал ещё что-то бессвязно говорить, чуть было не переходя на вкрадчивый шёпот, Тэхён уже папу не слышал. Всё его внимание захватывает младший брат, который не выдерживает и всё же начинает громко реветь, отвлекая всех присутствующих от сцены в центре гостиной. Али вместо ответа супругу направляется к младшему сыну и берёт Рауза на руки, поглаживая по голове, надеясь таким образом успокоить. Однако должного эффекта это произвести не может. Маленький омега, который впервые оказался на руках отца, не знает как себя вести, боится и в итоге плачет ещё громче, вызывая у родителя тяжёлый раздражённый вздох. — Только посмотри, Саддам, что ты натворил. Даже твой младший брат не может сдержать слёз, когда думает о твоём поступке. Благодари папу, который заступился за тебя, и моли Всевышнего, чтобы полиция нравов смягчила наказание в силу твоего родства с королевской семьёй. Сказав это, Али опускает сына на пол, возвращая его под опеку Тэхёна, на которого даже не смотрит, а после, отряхнув свою белую тобу, направляется в кабинет, без слов показывая, что не желает сегодня больше ни с одним из членов семьи говорить, а тем более затрагивать проступок Сокджина. Рауз продолжает плакать, призывая папу вернуться к нему и пожалеть, а Тэхён нечитаемо смотрит на пятилетнего омегу и не может избавиться от мысли, что в какой-то степени завидует ему. Пусть и через слёзы, но младший брат получил хотя бы немного внимания и ласки отца. Всё то, чем Тэхён был обделён. Пусть сейчас Али гневался на Сокджина, однако ни для кого в доме не было секретом, что именно старшего сына глава семьи любит больше всего. Саддам, или, как его называл происходивший из туарегов папа, Сокджин, был альфой, а значит главной надеждой и любовью Али. Именно Сокджин получит в будущем всё имущество, весь почёт и место в обществе, которое сейчас принадлежало его отцу. Поэтому в Сокджина вкладывались, ему уделяли внимание, его даже хотели отправить на учёбу в Англию. А вот его младшие братья — Тэхён и Рауз оставались безликими тенями, которые слонялись по своей половине дома, тихо ожидая того часа, когда выйдут замуж и переедут в другой дом, где также превратятся в безликие тени, которые будто призраки ходят по комнатам никем не замеченные. По этой причине Тэхён, как и многие омеги его возраста в Хиджазе, боится наступления первой течки. Потому что как только это случится, его будут считать не ребёнком, а взрослым омегой, готовым к замужеству и рождению детей. Тогда же Тэхёну придётся облачиться в чёрную абайю, которая до самой смерти будет скрывать все части тела омеги кроме глаз, дабы праведные альфы могли избежать искушения. Станет телесным воплощением чёрной тени. Но пока этого не произошло, можно было не переживать о своих непокрытых частях тела. Отвлекаясь от дум о собственной судьбе, Тэхён вновь возвращает внимание к происходящему в гостиной. Рауза уже вовсю успокаивали слуги-йеменцы, а Гульшат тем временем уговаривал Сокджина подняться с пола и пойти в спальню, дабы осмотреть синяки. Альфа же, словно впав в некое подобие транса, продолжал сидеть на полу без движения и не произнося ни слова. — Тахани, иди лучше в комнату, тут тебе нечего делать, — говорит Тэхёну старый омега-бедуинец, выполняющий в доме роль няньки для детей. — Я подожду папу, — категорически заявляет подросток, не желая возвращаться на омежью половину дома без любимого родителя. — Саддаму папа сейчас нужнее, пойдём. И Тэхён покорно уходит к себе, понимая, что старшему брату сейчас папа действительно нужнее. С шариатской гвардией не пожелаешь столкнуться даже врагу. Среди наказаний могут быть как штраф, так и удары плетью, тюремное заключение или смертная казнь за особо тяжкие проступки. Учитывая происхождение Сокджина, плетью его наверняка бить не посмеют, ограничатся штрафом и требованием какое-то время регулярно посещать мечеть, чего альфа не делал. Однако это не отменяло того, что на семью ложилась печать позора, и если слухи о произошедшем дойдут до короля, то вопросы появятся и к Али. Какое может быть доверие к человеку, если он не может подобающе воспитать детей? Пользуясь родственными связями с королевской семьёй, Али беспрепятственно занимался успешным бизнесом, контролируя практически все морские перевозки в порту Джидды. Ни один корабль не мог попасть в Хиджаз или покинуть его без ведома на то Али ибн Фейсала. Особое внимание Али привлекают суда с нефтью, добытой в соседнем королевстве Неджд. Они представляют наибольшую ценность, и королю Хиджаза пришлось приложить большие усилия, дабы нефтедобывающие компании Неджда начали перевозить свой товар через Джидду — главный портовый город королевства, желая по Красному морю быстрее добраться до Суэцкого канала, а там и попасть в Европу, нежели выходить из родных портов в Персидский залив и обходить весь Аравийский полуостров, тратя на это кучу времени. Предприниматели из Неджда нашли это весьма выгодным предложением и, забыв старую вражду с Хиджазом, начали вместе вести бизнес, обеспечивая королевство, чья экономика ранее держалась только на деньгах от паломников, стабильным источником дохода. Конечно с богатствами нефтяных шейхов из того же Неджда или ОАЭ это не сравнится, однако для начала тоже было неплохо. Но не в одни только перевозки вкладывалась королевская семья и их многочисленные родственники, контролирующие весь бизнес королевства. Стараются развивать промышленный сектор, а особенно химическую промышленность, инвестируют в туризм. Правда из-за репутации страны как одной из самых строгих в плане соблюдения законов шариата и исламских норм морали, мало кто кроме верующих паломников действительно хочет посещать королевство. Однако если весь мир считает Хиджаз отсталым в социальном плане государством, до сих пор живущим по полусредневековым обычаям, сами подданные королевства свято уверены, что они, в отличие от гниющего в собственных грехах остального мира, сохраняют свою праведность и чистоту. Запрещены собрания людей вне их домов, представителям разных полов, если они не родственники, запрещено находиться вместе и общаться, танцы и музыка не запрещены напрямую, но не одобряются. Доходит даже до смешного, что празднование Дня святого Валентина также под строжайшим запретом. И разумеется, большая часть запретов в государстве направлена в сторону омег. Нельзя самостоятельно передвигаться по городу без сопровождения мужа или близкого родственника, запрещено пользоваться общественным транспортом, нельзя получить образование, устроиться на работу или уехать заграницу, если глава семьи, у которого хранятся паспорта его родственников-омег, не даст на это письменное разрешение. Если несчастному омеге не повезёт и он подвергнется сексуальному насилию, обвинён в этом будет сам же омега, и его, скорее всего, как прелюбодея забьют камнями. Убежать от этих жестоких законов некуда, выйти замуж за иностранца практически невозможно, а потому всем омегам Хиджаза остаётся лишь смириться. Смирение — главная, по словам Али, добродетель для праведного омеги. Любые жалобы, капризы и сопротивления — это показатель дурной натуры и плохой воспитанности. Настоящий омега, воспитанный в нормах ислама, никогда не скажет слова против, даже если в его отношении была замечена вопиющая несправедливость. И пусть Пророк учил, что кто имеет омегу и не похоронил его заживо, не презирает его, не предпочитает ему альфу, того Аллах введёт в рай, на практике об этих словах все предпочитают забывать. На священное писание ссылаются лишь тогда, когда это удобно и может оправдать бесчестие. Всё равно толкуют Коран и занимаются проповедями только альфы, а значит только они и решают, что для омег правильно и благопристойно, а что — нет. На фоне этого особенно выделялся Гульшат, чей папа родился и вырос в одном из крупных племён туарегов и воспитал в соответствии с обычаями этого кочевого народа своих сыновей. Туареги известны как выдающиеся воины, равных которым нет в пустыне. Они также исповедуют ислам, однако их омеги находятся в большом почёте. У них даже есть легенда, что всё их племя происходит от великого омеги-воителя, правившего всей Сахарой в четвёртом веке. В отличие от альф, омеге-туарегу непозволительно быть неграмотным. Также пусть в исламе, который туареги исповедуют, и разрешено многомужество, истинный воин пустыни женится лишь один раз, оставаясь верным единственному супругу до конца жизни. С детства все сыновья Гульшат слышали полулегендарные истории о своих отважных предках, и если Сокджина всегда восхищали непобедимые альфы-воины, то вот Тэхён любил послушать о вольных пустынных омегах, которые, имея свободу и независимость, однако же продолжают оставаться такими же праведными мусульманами, как и жители Хиджаза. Разумеется, Али эти рассказы не одобрял, желая, чтобы дети больше слушали о его предках — бедуинах и Пророке, однако эти указания мужа остановить Гульшат не могли. В этом омеге бурлила и кипела жизнь, его кочевая кровь просила свободы, и он ею вовсю наслаждался, рассказывая детям о народе, покорившем своей отвагой пустыню. В своих фантазиях Тэхён частенько любил себя представлять не средним сыном богатого и благородного хиджазца, а отважным наездником из пустыни, который воюет на стороне легендарного Хусейна ибн Али — основателя Хиджаза, отца королей Трансиордании, Сирии и Ирака, мечтавшего объединить под своими знамёнами всех арабов. И пусть мечтам этого отважного альфы о главенстве над всем Аравийским полуостровом так и суждено было остаться лишь мечтами, Тэхён был уверен, это всё из-за того, что на стороне первого короля Хиджаза не сражался такой бравый воин. И пусть Тахани ибн Али пал в бою, вольная смерть в пустыне намного лучше жизни взаперти на морском берегу в Джидде.

***

Как Тэхён и предполагал, физическим наказаниям Сокджин подвержен не был, чему несомненно поспособствовал его отец, пожертвовав ближайшей мечети неплохую, по меркам Джидды, сумму денег. В конечном итоге всё наказание свелось к тому, что шестнадцатилетний альфа должен был в течение месяца каждый день являться пять раз в мечеть на каждую молитву и тысячу раз написать на специальной табличке «Бог велик, а я разгневал Его, встав на путь неверных». Шариатской гвардии этого оказалось вполне достаточно, они лишь пригрозили, что если Саддам ибн Али, восходящий в своём происхождении к королевской династии Хашимитов, будет ещё раз замешан в чём-то непристойном, он будет наказан по всей строгости ислама. За преступления Сокджина ему грозили восемьдесят ударов плетью. Но если полиция нравов успокоилась, то вот сам глава семейства выхода для своего гнева так и не нашёл. Изначально в планы Али входила ссылка сына в Мекку, дабы он там жил под строгим наблюдением знакомого-муллы, вдали от всех соблазнов. Однако Гульшат смог смягчить мужа. Этот омега обладал удивительным даром предугадывать планы и настроения другого человека, а после находить нужные слова, чтобы направить того в необходимое самому Гульшат русло. В итоге вместо ссылки Сокджин получил домашний арест. Это было бы не так страшно и критично, если бы не одно важное «но». В Джидду с неофициальным визитом должны были приехать король и наследный принц соседнего Неджда. На этой встрече также собирался присутствовать король Хиджаза со своими братьями. А проводить это мероприятие собирались на заднем дворе большого дома Али ибн Фейсала. Многочисленные слуги вот уже неделю трудились в прекрасном саду, желая сделать его не просто восхитительным, а по-настоящему роскошным. Достойным особ королевских кровей. Специально для этого визита из Голландии были привезены редкие сорта тюльпанов, которые не живут в столь жарком климате, однако эту неделю в них всеми силами поддерживали жизнь. Специально была построена новая более крупная беседка, напоминающая издалека роскошный бедуинский шатёр. Но не только сад с предвкушением готовился встречать гостей. Готовился к этому событию и Сокджин. Это должен был стать его первый серьёзный шаг во взрослую жизнь. На этой встрече отец обещал представить его королевской семье Неджда — людям, с которыми Сокджин в дальнейшем будет вести бизнес. И всё прошло бы замечательно, если бы за пять дней до этого знаменательного события, в дом не явилась шариатская гвардия. Али выбрал для сына наказание, которое для Сокджина ощущалось куда более болезненно, чем восемьдесят ударов плетью. Альфе было категорически запрещено появляться перед гостями. Вход на столь важную встречу для него был закрыт. Сокджину оставалось лишь сидеть в своей комнате и подглядывать за гостями из окна, используя подаренный отцом три года назад бинокль. В заветный день весь дом стоял на ушах. Слуги без конца сновали туда-сюда по дому и саду, бесконечно переставляя плетённую мебель, потому что Али постоянно не нравился результат их работы. Кипела жизнь и на кухне, где готовились традиционные блюда бедуинской кухни, иногда разбавляясь западными десертами, к которым питал большую слабость король Хиджаза, и о чём всем было хорошо известно. Невероятные ароматы разносились по всему дому, доходя даже до третьего этажа, где обитали омеги. Тэхёну начинало казаться, что он даже готов наплевать на запрет покидать омежью половину дома и помчаться на всех парах к кухне, дабы отведать изысканные лакомства французской кухни, которые обычно в доме не готовились, потому что Али был категорически против всего европейского. Лишь страх получить порку вначале от слуг, а потом и от отца останавливал омегу от столь необдуманного шага. Когда соблазн перед сладким становится настолько невыносимым, что Тэхён уже хочет послать на кухню няньку-бедуинца, в его комнату неожиданно заходит Гульшат с маленьким блюдцем в руках, на котором лежали два пирожных с заварным кремом. Глаза у подростка-омеги загораются так, словно до него только что снизошло божественное откровение. Тэхён тут же подскакивает с кровати, на которой ранее лежал, бездумно пялясь в потолок, вприпрыжку подбегает к папе и выжидающе смотрит на родителя, ожидая, когда же заветное блюдце ему отдадут. — Тэхён, у меня будет к тебе маленькая просьба — заговорщически начинает Гульшат, садясь перед сыном на колени, не боясь помять своё изысканное одеяние из атласа. — Возьми это блюдце и иди к своему старшему брату. Ему хоть будет не так грустно и одиноко. Тэхён не знает точно, какие чувства овладевают им сильнее: сожаление о том, что одно пирожное придётся отдать старшему брату или страх перед отцом, если тот узнает, что сын ступил на запретную для него альфью половину дома. Словно прочитав мысли омеги, Гульшат спокойно продолжает: — Никто об этом не узнает. Слуги заняты работой, а отец на улице встречает гостей, поэтому можешь ничего не бояться. — Но почему я должен как-то утешать Сокджина? Он согрешил, его наказали, всё честно, — вопрошает подросток, всё ещё тайно надеясь забрать оба пирожных себе. — Что нам говорит Коран? Скажи Моим рабам, которые излишествовали во вред самим себе: «Не отчаивайтесь в милости Аллаха. Воистину, Аллах прощает грехи полностью, ибо Он — Прощающий, Милосердный». Сокджин своё получил и ещё получит, к тому же я уверен, что его проступок был не настолько велик, как об этом заявили гвардейцы. Поэтому сходи и утешь его. На этот аргумент Тэхёну было нечего возразить. В хорошей семье, как всегда говорили омеге, авторитет отца должен быть безграничным. Однако в глазах Тэхёна именно Гульшат, а не Али, обладал большей мудростью, и именно его словам стоило верить. Али был холоден, отстранён и излишне категоричен в своих суждениях, как практически все альфы в Хиджазе. С теплотой он, пожалуй, относился лишь к своему молодому второму мужу, который жил на другом конце Джидды и пока не успел родить наследника. И то что-то подсказывало Тэхёну, что эта теплота продлится ровно до тех пор, пока второй муж не родит первого сына-омегу. Гульшат же был абсолютной противоположностью деспотичного супруга. Всегда мягкий и понимающий, толкующий писание не как источник бесконечных запретов и кар, а как живительный источник, в котором страждущий мог найти покой и утешение. Для этого омеги вера была поддержкой в тяжёлые времена. А таковых в жизни дикого ребёнка пустыни было предостаточно. — Хорошо, — говорит Тэхён, а после берёт в свои руки блюдце, завороженно смотря на пирожные на нём. — Умница, — Гульшат чуть ли в ладоши не хлопает от радости, когда сын наконец соглашается исполнить его просьбу. — Я тебя провожу, чтобы не так страшно стало и вернусь к слугам на кухню. Они без моего надзора всё сделают не так, а потом твой отец будет гневаться, а гнев убивает душу любого праведника. Гульшат поднимается с колен, быстро поправляет немного съехавший с головы платок, а после выходит вместе с сыном в коридор. Тэхён идёт чуть позади родителя, дабы в том случае, если их маленькую шалость заметят, наказание понёс Гульшат, а не его сын. Однако, как и заверял подростка омега, ни в коридорах, ни на лестнице никого не оказывается. Все настолько заняты работой, что до омег нет никому никакого дела. Им это только на руку. Наконец, отец и сын спускаются на второй этаж, где располагались спальни Али и Сокджина. До нужной комнаты идти совсем недалеко, а потому Гульшат остаётся на лестнице, и Тэхён идёт дальше самостоятельно. Перед самой дверью омега оглядывается на папу и, увидев в его глазах одобрение, спокойно заходит в спальню брата, не чувствуя внутри страха за то, что отец его накажет. Если Гульшат пообещал, что Али ни о чём не узнает, значит так оно и будет. Зайдя в спальню, Тэхён видит перед собой вполне ожидаемую картину. Старший брат, удобно устроившись на подушке под окном, подглядывал за всем происходящим в саду через подаренный Али бинокль. Стоит отметить, реакция у Сокджина была отличная. Как только альфа услышал, что дверь за его спиной открылась, тут же отбросил бинокль в сторону и в мгновение ока подскочил с мягкой подушки, делая вид, будто бы это не он только что столь пристально рассматривал в окне важных гостей. Когда же Сокджин оборачивается и видит перед собой безобидного младшего брата, лицо альфы искажается раздражением и некоторым гневом из-за того, что его сумел так сильно перепугать какой-то там омега. — Шайтан, а ты что здесь забыл?! Не знаешь, что ли, что омегам строго настрого запрещено заходить на альфью половину дома? Расскажу отцу, тот тебе точно устроит порку! — тут же повышает голос на младшего брата подросток, взбешённый тем, что его так нагло отвлекли от столь важного занятия, как подглядывание за людьми в саду. — Кто бы о порке говорил, — спокойно и даже в некоторой степени вальяжно проходит вглубь комнаты Тэхён, который прекрасно знает, что порывы гнева у Сокджина носят ежеминутный характер и не представляют серьёзной угрозы. — Папа попросил прийти сюда, принести пирожные и посидеть с тобой, чтобы тебе скучно не было, — омега ставит блюдце на письменный стол, стоящий у левой стены, а после подходит к окну, присаживаясь рядом со старшим братом прямо на пол. — Мог не утруждаться, — всё ещё раздражённо говорит альфа, пытаясь изображать из себя важную персону, чей покой бесцеремонно потревожили. — Синяки большие остались? Сильно болят? — переводит тему Тэхён, не желая больше слышать ворчание у себя над ухом. — Сильно, — тут же успокаивается Сокджин, больше не видя смысла в этом одностороннем споре. — И неужели оно того стоило? — Стоило, — ненадолго замолкает альфа, обдумывая свои следующие слова. — В следующий раз буду осторожней в выборе друзей. На это Тэхён предпочитает ничего не отвечать. Мысли старшего брата всегда были для омеги словно бескрайняя пустыня, в песках которой легко потеряться и невозможно найти что-либо. Может, сказывался возраст, может, разность полов, а может, просто слишком разные характеры. Запуганный с детства Тэхён, который всегда получал за малейший проступок строгое наказание, уже сто раз пожалел бы о содеянном и просил у отца ежедневно прощение. А Сокджину словно было всё равно. Его куда больше волновал тот факт, что ему закрыли вход на встречу с королевскими особами, чем то, что он согрешил. Всё равно альфе с детства было известно, как сильно Али им дорожит, а значит, глава семьи старшему сыну никогда ничего не сделает. Не лишит наследства, не откажется от него, не отдаст в руки шариатской гвардии, не убьёт во имя спасения семейной чести. Это ощущение безопасности и некоторой вседозволенности Тэхёну было неведомо, а потому в душе омеги зарождалась тихая зависть по отношению к старшему брату. Будь Тэхён альфой, отец бы обратил на него внимание, одарил своей лаской, прощал бы любой проступок. Но Тэхёну не повезло родиться омегой, а значит он для Али всего лишь обуза. Разменная монета, которая единоразово сможет пригодиться, когда придёт время отдавать омегу замуж. — Хочешь посмотреть на членов королевской семьи? — от внимания Сокджина не уходит погрустневший вид младшего брата, а потому альфа решает хоть так его развлечь. — Ещё спрашиваешь! Тэхён тут же воодушевляется, напрочь забывая о недавней тоске, и направляет всю свою неуёмную в силу возраста энергию на вид из окна. Сокджин уступает брату своё место на подушке и отдаёт бинокль, рукой указывая, в какую именно сторону следует посмотреть. — Поверни голову чуть правее и будет видна беседка. Омега делает так, как говорит брат, и результат не заставляет себя долго ждать. В бинокле и впрямь становится видна большая беседка и находящиеся внутри неё люди. Важные альфы, присутствующие на встрече, были словно безликими клонами друг друга. Все в белоснежных тобах, доходящих до пола, у каждого на голове куфия с традиционным красным орнаментом, держащаяся за счёт плотного чёрного жгута — игаля. Лица почти всех присутствующих Тэхён узнаёт без особого труда. Фотографии членов королевской семьи Хиджаза каждый житель королевства видел регулярно, а вот изображения короля Неджда омега несколько раз замечал на страницах газет, которые с большим удовольствием читал Али каждое утро за чашкой кофе. Одно только лицо было Тэхёну незнакомо и оно же выделялось на фоне этих одинаковых бело-красных красок. Молодой альфа, которому на вид было не больше девятнадцати, стоял рядом с королём Неджда, из чего было не трудно сделать вывод о его принадлежности к королевскому роду. Лицо его было серьёзно, однако ещё не до конца потеряло некоторой юношеской мягкости. Тэхён без труда мог назвать его не просто привлекательным, а даже красивым. И даже чёрная повязка, закрывающая правый глаз альфы, не портила впечатление о его внешности, не делала уродливым. Напротив, именно благодаря ей юноша выделялся, привлекал куда большее внимания, чем остальные его собеседники. А если посмотреть на этого альфу однажды, то взгляд уже было трудно оторвать. Во всяком случае Тэхён этого сделать не мог. — Ты чего замер? Что-то интересное увидел? — некий ступор омеги Сокджин замечает без труда и тут же решает спросить, что послужило причиной такой реакции. — Сокджин, а кто этот юноша с повязкой на глазу? — не таит своего любопытства и спокойно спрашивает Тэхён, зная, что старший брат о его излишнем интересе к незнакомому альфе никому не расскажет. — Странно, что ты его не знаешь. Это Его Высочество наследный принц Неджда Хусейн ибн Салман из рода Саудитов. Близкие предпочитают называть его Хосоком. В его королевстве столько нефти, что ей можно было бы затопить весь Аравийский полуостров. Саудиты сказочно богаты, — Тэхёну в какой-то момент даже начинает казаться, что брат говорит о Хосоке с благоговейным трепетом, явно восхищаясь и тайно завидуя его богатствам. — Если они так богаты, то зачем им тратить время на Хиджаз? Мы рядом с ними выглядим как бедняки, просящие милостыню, — не отрывая взора от бинокля, спрашивает омега, продолжая рассматривать принца из Неджда, словно желая запомнить каждую, даже мельчайшую деталь его внешности. — Этим мы по сути и занимаемся, но тебе этим голову забивать не стоит, — сказав это, Сокджин забирает из рук брата заветный бинокль, лишая омегу столь интересного занятия. — Оставь политику альфам, тебе бы лучше о замужестве начинать думать. — Мне только тринадцать, — возражает Тэхён. — Тебе уже тринадцать, — парирует его старший брат. — Я знаю достаточно омег, которых выдали замуж в пятнадцать или и того раньше — в четырнадцать. Как только родители покупают омеге первую абайю, ему тут же и свадебный наряд начинают подыскивать. Странно, что ты этого не понимаешь. Сокджин ошибался. Тэхён всё отлично понимал, вот только понимание не является залогом смирения. А со своей ролью безвольной куклы омега никак смириться не мог.