Странник по страницам несчастной души.

***

      Глаза — зеркала души. Зачастую используемое поэтическими умами суждение в своих работах. Для Итэра в качестве писателя это выражение многое значило. Дабы разбавить атмосферу или придать повествованию чувственности, искренности или наоборот истинности скверных помыслов он расписывал глаза героев, которые более походили на исповедь владельца, чем на обычное описание. Для Итэра Виниколь глаза людей не были чем-то особенным: безусловно все они красивы, как не взглянешь на человека посреди толпы суетливых улиц, везде увидишь прекрасные очи людей, куда-то спешащих или наоборот расслаблено бродящих по столице. Устанавливая зрительный контакт, юноша никогда не видел правды скрываемых за оболочкой внешности чувств — смотря на себя в зеркало, Итэр долго и упорно всматривался в чёрные глаза своего отражения, пытаясь найти то, что Сяо так безбожно любил.       — Что-то не так с моими глазами?       Поинтересовался когда-то давно Итэр, опираясь на перила постоялого двора. Это был последний день его пребывания в Ли Юэ, поэтому их озаряло зимнее солнце, лучи которых сталкивались с густыми скоплениями облаков, а не сверкающее полотно звездного неба.       — Они очень красивы.       Без стеснения ответил Сяо, одарив тёплой и согревающей грудь улыбкой. Подросток почувствовал как его щеки начали гореть, хоть румянец не был заметен из-за терзаемой холодом покрасневшей кожи, но жар, который пришёлся по его лицу, достигая апогея смущения, выбил Итэра из колеи. Должно быть так на него действовали слова, произнесённые этим человеком, смотрящим на него золотом глаз и мягко улыбающимся, несмотря на собственную боль.       —В-вы тоже очень красивы.       Ему много раз говорили комплименты — он сам часто говорил комплименты людям. Его внешность привлекательна и приятна, как подобает аристократу, в чьих венах текла королевская кровь. Итэр де Виниколь был подобен фарфоровой кукле, столь невинен и мил. Конечно, в его душевном мире мало кто бывал, да и мало кто хотел разбить внешнюю благородную керамику, чтобы узнать настоящего Итэра де Виниколь, в котором бушевали штормы чувств, происходили катаклизмы сознания и геноциды нервных клеток. Он был персонажем, чьи действия предрешал автор, словно куклой-марионеткой беспрекословно подчиняющейся манипуляциям дёргающихся ниток. Кто захотел бы узнать его как личность и человека, познать его правдивую душу, если Итэр обычный персонаж, на первый взгляд не имеющий собственных мыслей и принципов? Как бы эгоистично это не звучало, хотя и юноша никогда не отрицал, что является эгоистом, это послужило одной из причин, почему Виниколь стал Nøtî. Он хотел вознестись до четвёртой стены, чтобы управлять своими персонажами и героями, а своими текстами изменять чьё-нибудь мировоззрение, желал подарить это чувство, которое испытал в каменной клетке.

Чувство после прочтения чего-то, что полностью меняет ваше устоявшееся мировоззрение, не похоже на печаль, грусть или толику горя. Вы скорее ощутите опустошённость и пустоту, которая не будет вас тяготить, а скорее подготавливать новую почву для иных семян.

      Весь спектр наваждений в виде удовлетворений всех его желаний и эгоцентричных прихотей сбылись в одном человеке. Ли Сяо Мин, рассвет с лиюэвского, принёс золотистое зарево в жизнь Итэра Виниколь. Этот юноша, который пытался вести себя по-взрослому, но все же оставался брошенным и разбитым ребёнком, был пугающе проницательным. Разбивая каждый раз стекло преграды между ними, Сяо деликатно, однако с профессиональной точностью наводил удары по благородному фарфору, вынуждая зарю рассвета проникнуть внутрь неизведанного никем ранее Итэра Виниколь.       «Я эгоистичен. Потому Сяо стал частью моего эгоизма.»       Простая мудрость состояла из примитивно обычных слов: "Жить в меру эгоистичным", так Итэр жил с тринадцати лет и по сей день. Ему никто не важен, кроме его самого и Сяо, он не собирался растрачивать свои силы и эмоции на других людей, юноше было абсолютно все равно на весь мир, кроме Сяо и себя. Но это не означало, что Итэр не имел совести и был готов идти по головам, дабы достичь своей цели, нет. Юноша все ещё предпочитал подчиняться, не беря на себя бремя ответственности, а при проблемах позорно убегать.       По инфантильной закономерности Итэр почувствовал правильное чувство в своей груди, когда осознал свою любовь к Ли Сяо Мину, спустя два года их крепкой и ненавязчивой дружбы. Бешено клокочущее сердце, что будто хотело вырваться из клетки рёбер, мысли, которые могли идти только в одном направлении и только к одному конкретному человеку, невинные и страстные желания, сбежавшие из самых пыльных и забытых закоулках чертога сознания, вознеслись, пытаясь манипулировать действиями и разумом Итэра. Черт возьми, успешно.       — Я люблю тебя.       Сердце слышалось где-то в горле, от волнения внутри все сжалось в тугой узел, сковывающий движения. Праздник ветряных цветов имел свободную, семейную и романтическую атмосферу. Пока на заднем плане играл уличный оркестр, Итэр и Сяо, наконец встретившиеся в Мондштадте, лежали на Утесе Звездолова, наслаждаясь темным полотном ночного неба. Среди сентябрьской пасторали под пледом, ленивым шелестом травы и белых цветов, гула голосов, сопровождающегося мягкими нотами арфы, звучание которых можно сравнивать с настоящим искусством, прозвучал одновременно уверенный и робкий голос юноши. Сев прямо, он устремил свой дрожащий взгляд на оцепеневшего Сяо. Именно тогда Итэр впервые увидел правду чувств, прячущуюся за радужкой глаз. Золотой янтарь светился лиюэвским морским фонарем во время одноимённого праздника, искры разгорающегося огня мириадами ушедших звёзд проблескивали на глубине драгоценного камня расширенных от удивления глаз, подведённых амарантовыми тенями. Аромат прохладной свежести сесилий тянулся шлейфом по следам ветра, также продолжительно мучительно как и ответ или реакция мужчины перед Итэром.       «Я совершил ошибку?»       Юноше было не впервой наблюдать за последствиями своих неправильных действий, но это было похоже на самую кощунственную пытку. Наконец бледные губы Сяо зашевелились.       — Я… ах, я так счастлив, что потерял рад речи, мой дорогой Итэр.       Мой дорогой Итэр. Его впервые прозвали так легко, сродни прохладному ветерку в знойный жаркий день, и тепло, как под пуховым одеялом в студёную зимнюю пору. С скверного языка Сяо имя юноши звучало необычайно приятно и правильно, будто мужчина не первый год его так называл.       «Должно быть, я ему давно нравлюсь.»       Сделал верный вывод Итэр, не зная что делать далее: расплакаться от счастья, что его чувства не безответны? С младой страстью впиться в столь желанные губы, не имея опыта в таких рода вещах? Или спрыгнуть с этого утеса от ощущения резкой слабости, что приходит сразу после высшего расслабления души и тела?       Теперь это все приятные и довольно неловкие воспоминания, которые временами приходили на ум юноше, который бесстыдно исследовал рот Сяо, проводя языком по кромке гладких зубов, задевая чужой язык и с неким благоговейно порочным чувством искусывал багряные лепестки губ, уже не обращая внимания на стекающую слюну с подбородка. Очерчивая белыми аристократическими руками ровный клин позвоночника и острые крылья лопаток, Итэр с прикрытыми тяжелыми веками глазами догадывался о причине агрессивного поведения недавно пришедшего с Совета Сяо. Юноша сам честно признавался, что многое не договаривал по поводу своей жизни до их встречи, но, отмахиваясь простым: «ещё не время», Виниколь удавалось выиграть себе пару месяцев без расспросов.       Первое, что ценил Ли Сяо Мин в людях — гордость, второе — честь, третье — честность. И в семнадцатилетнем Итэре Виниколь он нашёл чистую и приласканную всеми высшими небожителями честь, а также страдальчески придавленную грудами камней чего-то неизвестного и ему непостижимого гордость настоящего дворянина. То, что Сяо всегда раздражало, так это недомолвки и легкая, словно пух лена, ложь, исходящая из уст юноши. Возможно, если бы они встретились раньше, когда мужчина дичился любого приближающегося человека, кроме Юй Линь и Вэнь Хуа, Сяо бы даже не пожелал вновь взглянуть на Виниколь, которого окружала чёрная аура и зловещий ореол плохого человека; но после знакомства с творчеством Nøtî, где автор, используя все литературные тропы и символичные идеи семи стран Тейвата, на периферии слов старался донести главный смысл и единственную философию, которой жил писатель, Сяо изменил своё мышление. Спасибо талантливым и мудрым людям из того уютного и малого комьюнити, что разбирало по крошечным деталям все веб-романы и искало ведущую мораль.       Иронично получилось, что философией Nøtî был моральный релятивизм, которая отрицала нравственные нормы и существование абсолютного добра и зла.       Ли Сяо Мин тоже перестал видеть и замечать контрастную линию белого и чёрное, которая маячила перед его глазами два десятка лет его жизни. Взгляд на мир перестал быть излишне радикальным и столь пассивно озлобленным, поэтому мужчина понял и принял такого Итэра Виниколь, что-то недоговаривающего и постоянно врущего по мелочам.       «Мой дорогой Итэр… У него есть существенные причины, чтобы так нагло врать мне. Но мое терпение уже давно кончилось.»       Податливое тело резво извивалось под мужчиной, костлявые длинные пальцы цепко сминали промокшие от пота двух тел и влажности воздуха, заполнившего комнату, простыни, пока некогда бледные бёдра и мягкие полушария ягодиц с размашистыми киноварными следами от шлепков мужской руки, пытающейся выразить всю злость и негодование, что испытывал Сяо, ритмично бились об чужую кожу. Итэр принимал каждый толчок, выгибая свой стройный стан от плотского удовольствия, предпочтя не говорить и не рассказывать ничего, что происходило с ним в прошлом, он гортанно, изумительно прекрасно, с наивысшим апофеозом наслаждения стонал, срывая голос.       Придя с работы, Сяо был мрачнее тучи, бледнее алебастра. Не желая разговаривать с юношей, он уставшим, но учтиво вежливым тоном попросил его не беспокоить. Юноша знал об слегка сумбурных, но точно аналитических умственных способностях своего возлюбленного, потому он мог догадаться о причине отстранённого поведения мужчины и до смерти отчаянного взгляда, из-за которого сердце Итэра ужасно заныло, вынуждая концы пальцев внутри стрельнуть острой болью, словно прокололи место между ногтем и фалангой иглой. Юноша сжал и разжал кулаки, вперив помутневший от разочарования в себе взгляд в закрывшуюся дверь кабинета.       «Прости, Сяо. Как бы клишировано это не звучало, но время действительно ещё не пришло.»       Утихомирив мандраж, Итэр прикусил нижнюю губу. Он хотел полностью раскрыться, дать в руки мужчины молоточек, который одним ударом бы разбил хрупкий фарфор, однако, Виниколь был принципиален. Повернув голову в сторону календаря, юноша приблизился к кабинету.       — Ты вскоре все узнаешь.       Шепотом промолвил Итэр, касаясь кончиками пальцев гладкого покрытия двери, за которой мучился от тёмных мыслей Сяо, и ушёл, оставив мужчину наедине с собой, как он и просил.       Из-за неудобной позы стройная спина юноши начала неметь.       — С-сяо, — хриплым от протяжных стонов голосом произнёс сквозь зубы Итэр, — моя спин-на…       Мужчина сразу же, выйдя из разгоряченного тела, помог перевернуться юноше на спину, подложив под голову мягкую подушку. Убедившись, что Итэру вполне комфортно и не больно, Сяо одним резким ударом бёдрами, вошёл в растянутое от долгих плотских утех колечко мышц, ощутив жар и нежность обволакивающих его возбужденную плоть стенок, он, смотря на распятого на постели Итэра, чьи длинные локоны светлых, словно пшеничный колос рощи, волос разметались по подушке и острым плечам, сильнее сжимал руками его талию, иногда проводя по струнам выпирающих рёбер. Как бы зол он не был, Сяо не мог не задумываться о безопасности их секса и о комфорте юноше. Желание овладевать столь желанным телом возлюбленного естественно, но честь, гордость и душевное здоровье Итэра были намного важнее и ценнее, чем физический контакт соблазна.       Обуреваемый разочарованием и горестным негодованием Сяо, сдерживая свой вспыльчивый нрав, хотел поговорить с юношей, который решил вновь умолчать о своём прошлом. Вместо словесного пути, Итэр выбрал иной, отдавая себя на растерзание бушующих эмоций мужчины, практически также, как и в тот раз в октябре.       Его лицо из-за природной бледности, где любые покраснения казались карминовым пятном на белом холсте, горело, а мысли спутывались в одну непонятную смесь из сожалений и непробудного удовольствия. Итэр от этого волнения сердца из-за беззащитности и уязвимости, что ощущал каждым сантиметром своего тела, полностью доверял Сяо, позволяя делать что угодно — выпустить пар, если проще.       Мерцание звёзд последней мартовской ночи, луна, окутанная облачками, потеплевшие дуновения ветерка врывались в открытые настежь окна, откуда постепенно стихали пошлые и развратные стоны. На вздымающейся искусанной груди покоилась светлая макушка. Немного кудрявые пряди, пропитанные потом, приклеились к вискам и багряным щекам, которые начали снова обращаться в исходный чистый холст. Наступил апрель.

1 апреля 2022. Пятница. Мондштадт.

      — Сяо, — прошептал юноша, надеясь не получить ответа.       — Да, мой дорогой Итэр? — также тихо произнёс мужчина, положив руку на взлохмаченную светлею челку, откинув ее назад.       — Я… — Виниколь замялся, к чему-то готовясь. Его пульс участился, словно в лихорадке, а голос слегка задрожал, отдаваясь в хрипоте. — Я расскажу, но немного. Сколько смогу и захочу.       Сяо замер, перестав расчесывать взмокшую челку. Сердце нетерпеливо забилось быстрее — юноша услышал его, лёжа на груди мужчины, как размеренные удары возросли до звучания «Лунной Сонаты» в третьем действии. Итэр поднял голову кверху, посмотрев исподлобья на лицо мужчины, которое выражало противоречивые чувства: губы приоткрылись в удивлении, не было ни одной морщинки от хмурости, а глаза засияли от понимания того, что ему доверял самый дорогой человек в его жизни. Сяо помедлил, затем кивнул, возобновив целомудренные и невинные прикосновения к волосам Итэра, будто играясь с шелковой шерсткой пса.       — Ты, наверное, мучаешься от вопроса, как я могу быть связан с Дэосом, — юноша вновь замялся, сжимая в ослабевших руках одеяло. — Кхм.       — Все хорошо, — Сяо мягко коснулся губами лба, поддерживая и подбадривая Итэра, который все это время носил это тяжелое бремя.       — На самом деле наш дом Виниколь пал за несколько лет до Великой Фонтейнской Революции.       Конец 2007 года. Год, когда Итэр де Виниколь выпал из серебряной ложки в огромную тарелку трущобных хлопьев. Наследнику виконтства было всего шесть лет, когда его род окончательно рухнул. Перечеркнув все труды прошлых поколений чёрной краской, герцогство Ришес, дальние родственники по линии матушки Итэра и прямая родня королевской семьи, уничтожило их презираемую в светском круге, приближённых к короне, фамилию, забрав абсолютно всё.       Слабость, трусость перед общественным судом виконта и виконтессы бесследно погубили дом Виниколь, опустив белые колени на грязный, ущербный и еле-еле греющий дом в трущобах прошлых владений павших аристократов.       — Информация, о которой никто не знал, — юноша прикусил нижнюю губу, переплетая свои пальцы с чужими в крепкий замочек. — В семье Виниколь было двое детей, а не один.       Люмин де Виниколь — имя, не вписанное в семейный реестр. Сестра-близнец наследника виконтства, про существование которой не знал никто, кроме главного поместья и убитых акушерок. По неизвестной даже Итэру причине виконт не мог объявить о рождении двух детей, потому Люмин никогда не выходила в свет. Запертая в самом укромном уголке поместья, она мечтала, высовываясь из окна только по глубоким ночам, читая принесённые братом книжки и по ним учась бальным па. Маленький Итэр, кроме ранних уроках, которые были впрочем бесполезны для пятилетнего ребёнка, носился по длинным и богато украшенным коридорам с высокой стопкой книжных переплётов, каждый раз прося семейного дворецкого, Матиса Дюбуа, открывать высоченные двери в комнату близнеца.       — Люмин! Я обязательно стану лордом наших территорий и дам тебе возможность дебютировать в светском обществе!       — Я смогу выйти отсюда? Я увижу свет драгоценных камней, вставленных в люстрах королевского дворца? Я буду танцевать вальс в середине бального зала?       — Да. Обязательно! Доверяй своему старшему брату!       Итэр очень скучал по своей сестре. Возможно, он уважал Гань Юй только из-за своей любви к погибшей Люмин? Должно быть, он немного завидовал Сяо, который был не один в этом чертовом мире, потому был зол, наблюдая за их отношениями. Это было похоже на комичную сцену из третьесортной пьесы, когда в пустыне странствуют два путешественника, у одного обезвоживание и пустая фляжка, а второй полную освежающей водой бутылку выкидывает из-за тяжелого груза на спине. Итэр возжелал примирения семьи Ли, только для того чтобы утолить свою жажду. Он не имел права вмешиваться в их отношения, однако желание увидеть счастливых брата и сестру не могло так просто улетучиться.       — Они, мои родители, спились. Иронично, да? — Итэр грустно усмехнулся, с благодарностью принимая легкий поцелуй в кончик немного вздёрнутого носа.       Род, что поклонялся Богу Вина, род, который испокон веков изготавливал вино, продавая его короне, род, чья фамилия дословно переводилась как «виноделие». Итэр ненавидел вино, отвергал любой алкоголь, заставляющийся его окунуться в ужас воспоминаний детства. До дыр клишированное прошлое всех добродетельных героев или самых ничтожных злодеев.       Во время пьяных буянов бывших аристократов, павших настолько низко, насколько возможно, близнецы прятались в разваливающемся шкафу, где они чувствовали себя в полной безопасности, читая украденные книги или придумывая свои истории.       — Ты же умеешь писать? Напиши свою книгу!       — Я в основном читал серьёзные книги, содержание которых состояло из политики, истории и экономики. Скучно до невозможности. Я не смогу написать то, что тебе, Люмин, понравиться.       — Тогда напиши нашу историю, чтобы все узнали, как нам плохо.       — Меня осудят за излишнюю открытость.       — Ах, тогда… Напиши книгу про меня, где я буду танцевать вальс на празднике Феи!       — Хоро-       Девятилетний Итэр не успел договорить, потому что услышал подозрительные стуки в их издохшую дверь дома, которую почти сразу отворили.       — Ты уже догадался, Сяо?       — Дэос…       Люди в черных мантиях поставили ультиматум, стоя перед пьяными взрослыми людьми. Они предлагали им сумму в сто шестьдесят миллионов моры либо за их жизни, либо за ребёнка. Естественно, бывший виконт выбрал деньги за душу своего дитя.       — Этот ублюдок..! — Сяо был готов разорвать кровного отца Итэра в клочья.       — Все в прошлом, Сяо, — сказал спокойным, даже немного равнодушным тоном юноша. — Меня продали Дэосу за сто шестьдесят миллионов моры. Конечно, мои родители хотели отдать Люмин, так как это было более выгодно для них, но, услышав это, мы с сестрой поменялись одеждой. Я не хотел, чтобы её забирали какие-то люди.       Итэр замолчал, с головой погружаясь в себя и свои воспоминания. Шум улиц утих, только цикады возвращали его в настоящее, где нет явного хаоса испепеляющего огня; он был не одинок, как тростинка у болота; его защищал не ветхий шкаф, стоящий в таком же убогом доме, а тепло дорогого человека, обнимающего его сильно и с глубоким чувством любви. Виниколь рассказал намного больше, чем планировал. Вероятно так влияла личность слушателя, который на протяжении всего потока слов поддерживал и успокаивал рассказчика, не заставляя открыться полностью, окутывая в комфортную и уютную пелену атмосферы, где можно было быть беззащитно уязвимым, но в полной от этого слова безопасности. Камень на сердце раскололся на несколько раскрошенных кусочков, частично облегчая груз — тяжелая рука Вассаго принуждённо закрыла веки Итэра, очищая разум.       «Сколько ты в себе несёшь бремени?»       Сяо ласково гладил засыпающего юношу по голове, переосмысляя полученную информацию. Ему было больно слушать это, насколько плохо было ребёнку, не достигшему даже десяти лет?       «Хотару… Теперь очевидно, что это Люмин де Виниколь.»       Сдув свечу, он поудобней лёг и обнял сопевшего Итэра, отчасти жалея, что вынудил юношу рассказать об этом.

***

Филологическая академия при Соборе Барбатоса.

      Здание академии, выполненное в готическо-романском стиле без вставленных в окна витражей, выглядело роскошней и священней, чем Собор Барбатоса, загораживая его своей величественностью позолоченных сеней, вытянутых к небосводу, словно к Селестии. Пока по благоухающему весенними цветами саду хлопотали работники, подстригающие лишние листочки и стебельки, а на территории уже уничтоженной церкви садили деревья, студенты толпились в главном холе академии, празднуя начало нового учебного года.       — Третьекурсники, ближе к восточному крылу!       — Эй! Принц виноделия! Ты не слышал? Восточное! — кричал местная неприятная личность, Ансгар Шмидт.       Уже четверокурсника можно было описать, как скучающего хулигана, который не вырос со школьных будней, оставшись в пубертатном расположении духа. Казалось, что он поступил в эту академию только из-за своего имени, означающего «копье Бога», хотя символичней ему бы подошёл Натланский университет имени Святой Мураты, где основным направлением являлись боевые искусства. Не очень перспективное место для получения высшего образования, но все же. Ансгар Шмидт водился со своей компанией, недавно приняв в неё новенького, Жана Дюбуа, и как мог искал себе увлекательную живую игрушку на несколько месяцев, дабы развеять свою вселенскую скукоту. Впрочем Итэр его не презирал, потому что не видел в этом смысла, но только до того момента, пока тот не нацелил свой курок на юношу.       — Ансгар, пожалуйста, не называй так Молодого господина! — отчаянно пытался докричаться Жан, закрывая студенту рот.       — Черт возьми, за что мне это все? — процедил сквозь зубы Итэр, протискиваясь сквозь толпы, чтобы скрыться из виду студента, который целенаправленно хватался за рукав его свободной рубашки.       — Фамилия, факультет, год? — спросил член студ совета, заметив юношу.       — Виниколь, литературная словесность, 2019, — быстро выпалил Итэр.       — В двенадцать проходите в аудиторию сто два. Там будет собрание вашего факультета.       — Понял.       Бледно-желтые лучи слепили глаза, из-за чего Итэр занял себе место в не приласканном солнцем углу. Официальная церемония приветствия нового учебного года была гнусно скучна и в принципе необязательна: вчера Виниколь был второкурсником, а спустя несколько часов на год выше. Никакого трёхмесячного отдыха как в школе — учеба практически все время, только свободные одна-две недели в каждом месяце, во время которых проводились дополнительные занятия, либо устраивали фестивали, можно было назвать каникулами. В такие дни, как один из лучших студентов своего года, Итэр никогда не посещал академию, вместо этого проводя время в постели с Сяо, иногда нежась на диване, в крайнем случае валяясь, словно кот, разморившего от солнечных ванн, на полу зала. Виниколь действительно до смерти празден и безучастен, поэтому предпочитал никак не реагировать на Ансгара Шмидта, мелькающего перед глазами, что-то кричащего и пытающегося привлечь внимание юноши. Этот старшекурсник никогда не поднимал ни на кого руку, тем самым вызывая у Итэра новые приливы лени, накрывающие его волной с головой, приговаривая не разбираться с этим делом и оставить все на самотёк. А юноша всегда покорно слушался внутреннего голоса. Однако у всего есть лимит.       — Оу, какой неподобающий аристократу внешний вид, — Ансгар нагрянул неожиданно, оттягивая воротник юношеской водолазки вниз. — Ты что всю ночь трахался?       «Какого клише! Я случайно попал в бульварный подростковый роман, когда проходил мимо ворот академии?»       Не взирая на худобу, сил у Итэра было не занимать. Он хлёстко ударил по мужской руке, которая открывала всем вид на распустившиеся в чистом снегу камелии, и отпрянул от Шмидта, смотря на того несвойственно для Виниколь высокомерно надменным взглядом настоящего аристократа. Хоть Итэр был ниже на пол головы, и ему приходилось слегка поднимать подбородок, со стороны казалось, что Ансгар уже давно стоял на коленях с порубленной кистью руки.       «Господи, отвернитесь все от меня.»       Виниколь тяжело выдохнул, намекая на своё презрение к впереди стоящему, и перевёл взгляд на побледневшего Дюбуа.       «А с ним то что?»       — Моло- — начал Жан, но в одно мгновенье был прерван.       — У меня есть имя, это во-первых, а во-вторых, если хочешь извиниться, то ты, Жан Дюбуа, не должен.       Итэр вновь посмотрел на примолкнувшего Ансгара, который шокировано осматривал свою покрасневшую кожу тыльной стороны ладони.       — Ансгар Шмидт же взрослый мальчик, раз знает, что такое секс, поэтому должен сам брать ответственность за свои слова и поступки.       «Чем я занимаюсь, прости меня Господи?»       — Откуда столько силы в коже и костях? — наконец подал голос старшекурсник.       — Знаешь, секс тоже своего рода спорт, — без капли стеснения ответил Итэр, посматривая на часы. — Я вчера так много трудился, поэтому извольте держать дистанцию между нами.       «Слава Господу, что я в Мондштадте, а не в Фонтейне. Кстати о нем… »       Сегодня утром, перед выходом из дома, Сяо, который должен был помимо работы над возвращением Винкуэйза заниматься направлением второй следственной группы, занимающейся другими делами, принёс письмо, адресованное Итэру. Без параноических подозрений здесь не обошлось, но юноша сразу распечатал конверт, заранее зная его содержимое. Ежегодное приглашение на фестиваль в честь праздника Феи, которая потеряла дом, доставлялась абсолютно всем, кто родился в Фонтейне, но в данный момент проживал вне родины.       Фонтейнский праздник, основанный на легенде о некой фее.

Прекрасная фея жила в Селестии и приносила обильную радость и счастье всем небожителям. Так проходили дни, месяца, года и века, пока Творец не впал в спячку, и весь небесный порядок не рухнул. В какой-то момент обитель Богов отвернулась от феи, вырвав ей ее крылья, и столкнула ее в неизведанный мир, где она должна была погибнуть. Фонтейния, так звали фею, упавшую на землю Тейвата. Нырнув в исток реки, на берегах которой росли необычайные цветки, пахнувшие сладко, и жили миловидные зверьки, что элегантно и изящно перепрыгивали с одного берега на другой, она выжила и всплыла на поверхность.       Так Фонтейния создала свой новый дом, куда была призвана вершить правосудие Богиня справедливости, Гидро Архонт, и поселились люди. Фея была вновь счастлива обрести дом, и, познакомившись с другими феями, которых тоже изгнали, и построили свои дома, она молила о справедливом суде над небесным порядком. Вместо возмездия началась война Архонтов, из-за которой прежняя Богиня справедливости была убита, а Фонтейния изгнана из земель. Фея вновь потеряла дом.

      В честь этого правительство приглашало всех фонтейнцов возвратиться домой и насладиться фестивалем, включающего в себя бал, подобный аристократичному, и праздничные парады по всей столице. Итэр никогда не собирался принимать участие в этом, потому что фея потеряла свой дом двадцатого июня, в день рождения юноши, а люди Фонтейна его выгнали, желая смерти. Зачем Виниколь повторно вступать в эти лицемерные земли?       Он уже был готов порвать очередное письмо, которое впервые попало в руки Сяо, но мужчина остановил его, сказав: «Это может понадобиться в будущем».       «Дюбуа должен был тоже получить приглашение.»       Мимолетно и ленно подумалось Итэру, уже достаточно далеко отошедшему от тех двоих нарушителей спокойствия, когда началась церемония приветствия новых студентов. Так как академия была при Соборе Барбатоса, то и весь процесс выглядел притворно священно, будто первокурсников, ранее отрекшихся от прежней жизни, принимали в монастырь.       — Анселл Шмидт! — прокричал декан, стоящий в середине зала у стола.       Названный сразу же получил множество внимания. Красные, будто алой киноварью расписанные волосы, похожие более на Дилюка Рангвиндра, чем на собственного брата, Ансгара, колыхались из-за слабого продуваемого из окон ветра, загорелая кожа создавала ошибочное представление об его происхождении, а красные, сродни смертельному пламени или скорее горячей крови, глаза выражали вселенскую скуку.       «Это действительно он...»       Промелькнула мысль в голове юноши, когда они встретились ненавистными взглядами.       Позже после яркого появления новый студент прочитывал клятву, которая сразу же забывалась, и пожимал руку декану. И так до последнего новоприбывшего первокурсника. Итэр чуть не уснул на месте, пока наблюдал за этим всем, опираясь на стену. Прячась за одним из членов студсовета, юноша намеренно отводил глаза от смотрящего на него Анселла.       «Это точно он.»       Наверное, Виниколь стоило заполнить голову мыслями о предстоящем дне рождении Сяо, что у него получалось превосходно, но через маленькие трещинки все же просачивались моменты с этим человеком, к которому Итэр испытывал самые противоречивые и неоднозначные чувства. Юноша мысленно схватил себя за горло, чтобы перекрыть воздух в легкие и отвлечься от бреда, приходящего в беспорядок сознания, и торопливым шагом удалился прочь с церемонии, как только наступила высшая кульминация солнца.

17 апреля 2022. Воскресенье. Мондштадт.

      После того раскрывшегося откровения Сяо не мог найти себе места. Отчасти он был несомненно рад, что Итэр ему доверял также, как и он ему, но с другой стороны мужчина не знал как реагировать на это. Лелеять, как дитя малое или не возвращаться к этой ночи, чтобы Виниколь вновь не вспоминал ужас своего детства? В итоге он совместил оба варианта, стараясь приходить раньше с работы и уделять больше времени возлюбленному и не напоминать и не спрашивать подробности тех лет, дабы немного залечить потрескавшиеся раны.       «Итэр остановился на самом главном. Что происходило с купленными Дэосом людьми, и как он сбежал? А история с опекуном… Существует ли этот опекун? Если он и есть, и он именно опекун, то должен был взять опеку над Итэром до получения гражданства.»       Итэр Виниколь — хранилище тайн. До десяти лет в один момент стал нищим, потом, потеряв абсолютно всех родных, его продали преступной организации, затем сбежал оттуда, а после… Сяо не знал и боялся узнать истину.       «А если опекуна нет, то как Итэр жил до семнадцати лет?»       Сяо взялся за голову из-за нового приступа мигрени. Сердце щемило колкой болью. Откинувшись на спинку мягкого стула в своём кабинете, мужчина перевёл взгляд в открытое окно, откуда виднелся лес Волфендома, за листвой которого поднималось солнце, и тяжело вздохнул. Совмещение дела сердечных чувств с расследованием дела серийного убийцы, который охотиться на возлюбленного, точно не входило в планы Ли.       «Ах, мне сегодня двадцать пять.»       На часах только пробило шесть утра, а Сяо уже второй час как заперся в кабинете, пытаясь привести голову в порядок. Со всеми ново полученными фактами выстраивалась очень логичная картина, полотно которой младший детектив хотел бы порвать и всеми возможными способами испортить, как самый невежественный человек. В один момент он прочувствовал сущее предательство, настоящий страх и сумасшедшее неверие в происходящее.       Винкуэйз — Итэр, который в конце собирался убить себя.       Сяо испустил новых тяжёлый выдох, не поддаваясь приступу гипервентиляции. Цунами отчаяния захлестнуло мужчину с головы до пят, пробирая до лихорадочной дрожи в костях. Сжимая переносицу, он восстанавливал дыхание, не издавая громких звуков, дабы не разбудить мирно спящего юношу в их спальне. Он не хотел думать об этом, но не мог. Любой исход был ужасен.       «Нет. Почему я раньше времени обвиняю Итэра во всем?»       — Сяо? — сонный голос послышался из глубины квартиры.       «Мой дорогой Итэр… пожалуйста, пусть это будет мое помутнее рассудка.»       — Сяо, ты где? — до безумия любимый голос, которым мужчина готов был всю жизнь упиваться, теперь стал пугать.       — Ах, ты здесь! — до безумия милый Итэр открыл дверь кабинета с искренной радостью.       — Доброе утро, — мужчина слабо улыбнулся, — мой дорогой Итэр.       — Подожди немного, я сейчас! — юноша с детской непоседливостью скрылся за аркой кухни.       Сяо ненавидел себя за своё лицемерное отношение к Итэру. Прикусывая нижнюю губу, он почувствовал наступающую к горлу тошноту, предвестницу плохого. Сглотнув, мужчина встал со стула и вышел в зал, избавляя от штор панорамные окна, сквозь которые переливался рассвет, обрамляя Сяо светлым ореолом.       Противоречия рассудка и сердца добивали мужчину, когда он смотрел на своего дорогого Итэра Виниколь, что-то бурно говорящего во время трапезы чаем и тортом, а в прошлом, возможно, убивающего его друзей и оставившего ему шрам на грудной клетке.       — …о? Сяо! — у самого уха прокричал юноша.       — Ах, прости, — мужчина вздрогнул и отвёл взгляд. Ему было стыдно за свои подозрения. — О чем ты говорил?       — Я говорю, что без отдыха не будет продуктивной работы, поэтому хотя бы сегодня ты обязан забыть о том, что ты — младший детектив детективного агентства OVO.       «Что ж, мне необходимо охладить голову.»       — Хорошо, — мужчина кивнул. — Я, Ли Сяо Мин, твой возлюбленный и сегодняшний именинник.       Это было мучительное утро.

***

      Апрель обдавал приятным теплом припекающего солнца, жар которого подхватывал праздный ветер. Сладость трав и бархатной листвы деревьев Шепчущего леса ехидно ласкал обоняние, пейзажи кристальности чистых вод Сидрового озера баловали взгляд, а спокойствие природы города Висперн усмиряли буйствующую душу и мерзкое сознание Сяо. Вдохнув полной грудью свежий воздух, мужчина, сжимая руку рядом идущего юноши, начал понимать особую любовь Итэра к природе и желание построить домик под сенью ароматных кедров. Атмосфера мягкой терапии приводила мысли в порядок, опустошая разум от навязчивой паники.       «Расслабляюще.»       Итэр шёл чуть-чуть впереди, наслаждаясь тишиной и щебетанием вернувшихся после зимы птиц. Тени, отбрасываемые листвой, красиво ложились на юношу, придавая ему изящности и воодушевляющей таинственности. Сяо многое обдумал за эти несколько часов пребывания на прогулке. Какие бы презрительно низкие мысли его не посещали, он не мог не понять и не любить Итэра. Сяо не посмел бы отвернуться от него только из-за каких-то подозрений. С этим юношей он ощущал квинтэссенцию кризализма, защищенности и покоя, когда за пределами их общего мирка бушевала страшная непогода. Это можно было назвать непринужденным эскапизмом, а такое поведение — инфантильным, но ни Сяо, ни Итэр не смотрели на простирающуюся пред ними реальность сквозь розовые очки: это было невозможно с их пережитым прошлым. Они принимали его таким, каким он есть, найдя в прогнившем мире друг друга.       Должно быть, они и вправду были обречены судьбой.       Дойдя до чистого поля, возлюбленные постелили плед под близ стоящим деревом и сели на него, устремив взгляды на Сидровое озеро, пролетающую мимо бабочку и на стены воскресной столицы. За ними следовал завидующий жар огня, прячась на фоне солнца, но в конце концов отстал, как только Итэр предложил остановиться под тем деревом и отдохнуть под его тенью. Тишь да гладь.       — Я обязательно построю нам дом в таком месте, — разбил молчание Сяо, лёжа на юношеских бёдрах.       — Почему ты исключаешь меня? Это ведь наш дом, значит мы оба будем его строить.       Нехотя возмутился Итэр, перебирая в пальцах подросшие прядки бирюзовых волос, откуда начала слезать краска.       — Верно, мы построим, — Ли прикрыл глаза, зевнув.       Их разморило под пробивающимися лучами солнца сквозь сень листвы, заставляя веки закрываться от веса сна. В такие тихие моменты осознаёшь свой возраст. Невзирая на их общую молодость и не ощутимую разницу в четыре года, Сяо и Итэр чувствовали себя стариками, по которым плачет кладбище. Усталость, накопившаяся за двадцать лет жизни, давала о себе знать, погружая в глубокие думы о неизвестном и всегда меняющемся будущем, где единственной константой являлись они вдвоём.       Это был бесценный день.

***

      В сумеречный вечер возлюбленные полностью отдохнувшие и телом, и разумом вернулись домой. Не теряя времени, Сяо впился в сладкие от ванильного мороженного губы Итэра, вслепую ведя его в заждавшуюся их спальню. Постепенно небо на улице темнело, погружая обитель в великолепие мрака ночи. В их районе отключили электричество, поэтому единственным освещением послужило естественное мерцание и свечение звёзд. Из-за лунного света бархат кожи юноши казался еще бледней и нежней, полуобнаженное тело, обдаваемое робким сиянием, притягивало потемневший взгляд драгоценного золота и возрождала тягучее желание прикоснуться к себе. Распятый на смятых простынях от судорожных метаний Итэр, смотря из-под полуопущенных ресниц, тень которых покрывала слегка покрасневшие щеки, соблазнительно и вызывающе проводил языком по своей нижней губе, неистово искусанной мужчиной, и приглашал мягким похлопыванием по кровати присоединиться к возлежанию на взбитых перед уходом подушках. Амарант вспыхнувшего румянца от жадных истязаний притягательно смотрелся на алебастре кожи лица, с которого неловко скатывалась капелька пота, а уголки губ по-дьявольски искушенно исказились в улыбке падшего ангела, показывая свету пугающего золота очаровательные клычки. Сяо не мог не поддаться столь нечестным уловкам, потому прильнул к тонкой шее, орошая ее мягкими и пытливыми поцелуями, иногда засасывая солёную кожу и оставляя новые метки и засосы. Оглаживая стройные бока, мужчина спускался ниже под аккомпанемент сладостно-томных стонов.       Итэр был подарком небес. Может преисподней, неважно.       Закинув одну ногу на своё плечо, Сяо прикусил нежнейшую и чувствительнейшую кожу внутренней стороны бедра, вызвав очередной разряд тока по всему телу юноши, который, не находя себе места от мучительного удовольствия, покорно выполнял просьбы Ли. Их обоих облили будто ледяным кипятком, а их тела не знали каким чувством реагировать: то ли дрожать от холода смертельного, то ли тяжело дышать от жара знойного. Ловким движением руки мужчина достал из тумбочки тюбик смазки, не прекращая второй ласкать возбужденную плоть Итэра. Он надавливал на головку полового органы, не давая кончить раньше времени, в то время как Виниколь пытался приглушить себя тыльной стороной ладони, утопая в наваждении плотских утех. Чувство уязвимости, которое раньше было чуждо и подобно смерти, волновало сердце щекочущей дрожью, вынуждая юношу без остатка здравого смысла довериться человеку перед ним.       Колечко мышц после долгого процесса подготовки и растягивания было готово. Итэр жалобно и молящим взглядом просил быстрее войти, хотел скорее ощутить жар внутри себя и трепещущее чувство наполненности, шире разводя согнутые в острых коленках ноги, порочно и развратно прикасаясь к себе, при этом не разрывая зрительного контакта с мужчиной. Сяо, наклонившись, вовлёк юношу в вязкий поцелуй и одним размашистым ударом вошёл в изнемогающее от возбужденности нутро. Столь гладкие, мягкие и огнём опаляющие стенки обволакивали член Ли, и он рокочущим стоном начал двигаться. Найдя нужный угол проникновения, Сяо заставлял Итэра каждый раз выгибаться от наслаждения и требовать большего.       Судорога прошлась по всему нутру, скрывая под собой оргазм. За окном уже давно чисто чернильное небо, населенное заинтересованными созвездиями, а ветер стал намного холоднее, чем днём, своим дуновением покрывая влажную кожу табунами мурашек. Сяо накрыл их обоих одеялом, откровенно ленясь идти в ванну, и обнял уставшего Итэра. Он дышал немного рвано, сакрально о чем-то задумавшись, смотрел в потолок, неосознанно гладя руку мужчины. Приятная тишина нравилась без исключения обоим, но сейчас она была немного напряженной. Казалось, что кто-то из них должен был что-то сказать, но они молчали, игнорируя неловкость, и продолжали восстанавливать дыхание и бродить по улочкам сознания.       — Что ты ищешь, Сяо? — шепотом внезапно спросил Итэр.       — В каком смысле?       Виниколь повернулся лицом к лицу к Ли, выжидающе смотря на него.       — Истину мотивов преступлений?       — Да. Истину совершения преступлений, мотивов и истинного лица, переступившего порог закона.       Видимо семнадцатое апреля закончилось, раз юноша первым делом после секса спросил о работе.       — Истинна изменчива, — начал Итэр, сопротивляясь закрывающимися векам. — У каждого, у кого есть своё мнение, есть своё представление об истинности, поэтому утверждать, что твоя истина самая истинная из всех истинных неправильно с точки зрения мироздания.       Юноша, поддавшись в ночные философы, перевёл сонный взгляд в окно, где увидел отражаемые небом блики светящегося созвездия Небесного Кита. Сяо же внимательно его слушал, стараясь запомнить этот момент, выточив его на мемориальном камне сознания.       — Правда ценнее истинности своим постоянством и не изменчивостью, поэтому ищи правду и только ее… — ещё тише промямлил в конце Итэр, засыпая в комфорте объятий Сяо.       Это была их последняя безмятежная ночь.

Продолжение следует…