Кувшинка

И резко возвращаюсь в ненужную мне реальность. Он спас меня, потому что хотел отмстить за сына. Так он сказал, когда я впервые очнулась. Месть за сына. Месть. Я снова вернулась в начало пути. Теперь цель я. И вот мое наказание. Жизнь. Он долго рассказывал мне, как весело ему было наблюдать за моими жалкими попытками, превратить чужие жизни в ад. Мой план был идеален, игра была сложной, за это он мне аплодирует. Но я слишком наслаждалась своими очередными победами. Очередная домохозяйка придумала очередную месть, чем не сюжет для бульварного романа. Только я забыла самую главную деталь. Это была моя жизнь, моя боль, мои страхи, моя ненависть, моя злость и непреодолимая тяга к уничтожению, тех кто навредил моему ребенку. И это были мой муж, моя подруга, мое окружения, мои знакомые и даже мои дети. Это была я сама. К чему это привело, потеряв их, я потеряла себя. Его хохот до сих пор отзывается эхом в моих ушах. Его отец с особым сиянием в глазах и триумфом в голосе рассказывал, как ж он достал меня из той бездны. Как будто лично нырял. И видя в моих глазах лишь ненависть за мое спасение, веселился ещё больше. Ему нравилась моя злость. И он знал, что я больше не решусь на столь отчаянный шаг. И это смешило его еще больше. на этой злости, я выкарабкалась из безнадёжной ситуации, когда врачи разводили руками и приглашали очередного психолога, мне на помощь. Тело вылечилось за полгода, душа гнила каждое мгновение. И лишь в очередное посещение его отца, намечался прогресс. Это я уже поняла, когда переехала в другое место. К бабушке Логана. Тогда меня оставили в покое врачи, выписав очередной рецепт на антидепрессанты и приставив ко мне сиделку. Хотя эту женщину в расцвете лет тяжело назвать сиделкой. Она была его бабушкой. Но не смотря на красивую внешность, чувство стиля и умение держать лицо в любых обстоятельствах. Она любила свой статус. Гордилась тем, что она бабушка. Конечно, четкий план посещения его отца не изменился. Но было легче выслушивать очередную тираду о моей глупости в доме, где он воспринимался ни как ненавистный посетитель. А как отец Логана Ли, Джеймс Ли, спасший меня, во имя спасения своего сына. Этот Джеймс Ли, даже стал смеяться по-другому, за злорадным смехом, я видела грусть, за показным весельем, я видела слабость, за очередным триумфом, я видела панику отца, потерявший сына трижды. И моя ненависть улетучилась. Теперь посещения не приносили былой злости, чувство вины нарастало все сильнее. Пока однажды, в какой-то из очередной типичный дней посещения, стоя ко мне спиной, его гноящиеся душевная рана, не вскрылась и Джеймс надломленным от нервов, голосом, просил меня вернуть сына. Первой моей мыслью было позлорадствовать над его мольбами, но чувство вины перед Логаном пожирало меня. Могу ли я вообще, что-то делать, о чем-то просить. Разве у убийц есть право кого-то спать, своими кровавыми руками. Но, прежде чем очередной приступ захватил мой разум, что-то толкнула меня спуститься вниз. И вычленить из не прекращающегося потока, телефонной речи, имена, которые я запрещала себя произносить даже мысленно, в страхе очернить их. Имена моих детей. Нет, не мои. Я не имею права, назваться их мамой. Это откровение стало последней каплей для моего нестабильного ментального здоровья и меня поглотил приступ, в котором я впервые услышала этот отчаянный крик. Теперь проваливать в очередную бездну приступа становилось страшно. И не хотелось искать спасительной тишины укола. Это продолжалось на протяжении трех месяцев. Понимая, что телефонные разговоры с «моими-не моими» детьми будут продолжаться, я искала спасение в свое комнате, но даже там ловила себя на мысли, что все равно прислушиваюсь к разговору. И старалась отдергивать себя. Это борьба могла продолжаться очень долго. И звонки участились. Как и мое сидение на полу подле закрытой двери. Я посещения Джеймса наоборот стали редкими, хотя в них я искала спасительный фундамент, за эти разговоры цеплялась в поисках былой первой ненависти к себе. Не осталось ее. Осалюсь лишь животное материнское, обнять их, зацеловать, залюбить и не отпускать далеко от себя. Раньше надо было думать. Сейчас я слишком погрязла в грязи собственных деяний. Не могу запятнать их своими мыслями. Чему я могу научить их, если сама опустилась ниже. Нет у меня права учить их жизни, права быть с ними, любить. но я еще посижу подле двери, послушаю. Ни минутки не могу без них.