Под золотым покровом цветущие азалии

Память сердца, ты Как дикая азалия в горах Средь молчаливых скал. Моим словам не выразить любви, Они лежат камнями... (Аноним. В переводе А.Белых, «Дикая азалия»).*

 В преддверии зимы все тише становятся голоса природы. Клонит в сон. Лишь слыхать шепот лежащих плотным зелено-серебристым ковриком листочков асарума. Ухо четко улавливает переживания цветов по поводу зимнего сезона, из чего можно сделать вывод, что в этот раз будет чуть прохладнее, и вдруг посреди столь важных сведений – чих!  Золотой лис, конечно, прожил во всех мирах страшное количество лет, но ни на одном его веку ни один цветок не чихал. И чисто из любопытства он, бредущий через замерший лес, сначала замедляет ход, а потом пытается сообразить, откуда донесся до него этот нетипичный для растений звук.  Более чихать никто не собирался, но ухо чутко улавливает слишком уж бурное копошение, и лис в этот момент призадумался. А стоит ли сбиваться со своего маршрута, который, если так уж честно, никуда и не пролегал: он просто брел, изучая незнакомые места, и в итоге любопытство, которое, как ему говорили раньше более мудрые сородичи, однажды убивает всех лис, даже тех, что духами снуются по земле, побеждает, и на полусогнутых лапах, припустив к земле все свои девять хвостов, он подбирается к источнику шума.  Далеко красться не пришлось. Но право! Лучше бы он тогда шел и дальше по своим делам не делам, чем вот это!  Дазай Осаму аж возвращает себе человеческий облик и, прижав настороженно уши к голове, вопросительно и – вот прям предчувствуя, что попал, хотя вроде как еще ничто не мешает обратиться обратно и драть когти, – с высоты своего роста таращится на ребенка, который при появлении пушистого комка шерсти сначала радостно взвизгнул, а теперь, когда шерсти стало чуть меньше, притих в восторженном изумлении, слабо подергивая своими черными крыльями.  – Гадость!  Дазай отпрыгнул от него подальше, едва к ноге радостно потянулись. Он сделал еще несколько шагов назад, а на него с чуть ли не возмущением – во всяком случае, он сам так это трактовал – глянули: мол, почему это нельзя полапать ногу лисика? Да вот нельзя! Перебьешься, небесное отродье! Гадость! Мерзость! Чтобы он, земной дух, древнейший, без малой лести – мудрейший! – якшался с мерзкими тэнгу?! Пускай этот и мелкий или недоразвитый, но в его, Дазая, роду этих тварей презирали, от них одни беды. Впрочем, те в ответку полагали то же самое относительно кицунэ, но Дазай уже не вдавался далее в такую философию. Он, демонстрируя все свое презрение, будто на полном серьезе предполагая, что этот малец поймет его, взглянул на него, всего такого замызганного и лохматого, да к тому же будто в оскорбление почти такого же золотистого, разве что совсем неблагородного – по мнению как раз очень благородного кицунэ – цвета; а затем, закутавшись поплотнее в утепленное хаори, чтобы было уютнее, уже развернулся утопать поскорее, как это зараза вдруг умудрилась вцепиться в один из его хвостов.  – Ах, ты так?!  Дазай искренне предположил, что на него совершили коварное нападение, что тэнгу только прикидывался невинным дитем, и сейчас несомненно отгрызет ему целый хвост, и уже была готовность в ответ выдрать жестко и мучительно каждое перышко из его крылышек – одно за другим, как вдруг эта маленькая – фу, неблагородно рыжая! – гадость вцепилась крепче ручонками в хвост и принялась его мофать!  Вот тут даже не знаешь, что более оскорбительно. Дазай ступорнул, осмотрелся по сторонам, словно проверял, не видит ли кто его позора, но вокруг лишь столетние деревья да цветочки, что готовились к зимовке. И вот эта чернокрылая жуть, что с довольной ухмылкой мяла его шерстку.  – Не смей лапать, презренное создание! – Дазай грубо выдрал свой хвост из этих гадких мелких ручонок загребущих, посылая очередную порцию презрения в адрес маленького тэнгу, но того не особо пробрало. Разве что воронье отродье будто бы разочаровалось, что мягкую штуку у него забрали, но он, демонстрируя свою самостоятельность, при этом едва не споткнувшись о край слегка великоватого ему юката, встал и потопал важно к дереву, на которое зачем-то попытался забраться.  – А чего это ты не летаешь? – тут же смекнул Дазай, зачем-то вот уже минуты две наблюдая за его бесцельными попытками.  И правда? Чего не летает-то? Пораскинув мозгами, подобрался чуть ближе и пригляделся повнимательнее. Учитывая весьма активные и упорные попытки взять штурмом дерево, у этого небесного чудовища едва ли наблюдались какие-то травмы. Крылышками он махал шустро, да только его чуть приподнимали они, а потом он позорно шмякался на землю. Можно было позлорадствовать над неумехой, но все язвительные реакции по каким-то не особо очевидным Дазаю причинам – как это так? не сметь постичь его презрение?! – не доходили до маленького тэнгу, а тот все не сдавался, пытался зачем-то покорить вредное дерево. Может, хочет залезть и убиться с него? Дазаю понравилась подобная перспектива, и он даже готов был понаблюдать за этой тупой птичкой, а птичка тем временем, подустав, вспомнила, что она тут не одна, и, излучая пугающую уверенность, потопала к лису.  – Чего ты лапы ко мне тянешь! А ну, убери! – Дазай схватил свои хвосты в охапку, дабы спасти от этого малолетнего вандала, а тот, будто и не заметив, бесцеремонно стал дергать его за хакама и тыкать в сторону дерева. – Эй? Ты хочешь, чтобы я тебе помог убиться?  Два голубых глаза с непониманием, но все же с какой-то целью уставились на него. И кто разберет, чего ему надо? То, что на дерево – Дазай как бы догадался и даже вполне мог подсобить, чтобы тэнгу наконец-то уже расшибся, но – вообще пора уже было валить отсюда. Это ниже его достоинства – возиться с чем-то таким. Хоть и мелкий, а все равно вредное зло.  – Иди учись летать, слизняк, – он чуть отодвинул его от себя ногой. – Будет тебе тогда дерево.  Все так и держа хвосты поближе к сердцу, в сохранности, Дазай развернулся и потопал дальше, правда почти сразу оглянувшись. Тэнгу, сложив крылышки за спиной, продолжал смотреть на него, а потом развернулся и снова зашагал к дереву совершить новую попытку забраться.  Тупое создание. Кицунэ по природе своей должны от таких бесов держаться подальше, чем Дазай и собирался заняться, и вообще пора уже было покинуть чужие леса, вернуться в свои темные густые чащи, где точно его не потревожат такие вот мерзости.  В итоге он уже вот некоторое время стоит в стороне и наблюдает за попытками тэнгу забраться на дерево. Крыльями уже бедный устал махать. Шлепнулся на жопку и сидит теперь то чихает, то шмыгает носом от усердия. Откуда он тут вообще взялся? Дазай что-то не припоминал подобного, чтобы воронята этих тварей так вот по одному носились по лесам. Он глядит севернее, но здесь из-за зарослей не видать, там уже горные леса – кицунэ туда не ходят, а вот эти гады вполне себе могут там затаиться, но это далековато.  Чего он не взлетает? Может, крыло повредил? Да не похоже, вон как ими бьет, хотя черт его разберет.  В какой-то момент маленькому тэнгу удается вскарабкаться и достать до самой низкой ветки. Он весь искряхтелся, пока забрался на нее, и Дазай почему-то ожидал, что он сейчас сиганет и полетит, но мальчонка попытался устроиться поближе к стволу и… Он там дрыхнуть, что ли, собрался? Дазай фыркнул, но решил досмотреть. А тэнгу, посидев пару минут с закрытыми глазами, вскочил и принялся пытаться забраться выше, но, кажется, он и без того сильно устал, поэтому его попытки закончились лишь тем, что он навернулся в мягкую траву.  Дазай злобно так на это захихикал, но потом насторожился. Мелкий бес как свалился, так и не поднялся. Вроде как повозился и тут же стих. Неужто помер? Кицунэ клацнул зубами. Воронятина едва ли его могла прельстить, но почему бы и нет? Для кицунэ нет ничего зазорного в том, чтобы схрумкать потенциального врага, тем более что упираться не надо – он вон сам себя прикончил. Надо только подобрать и оттащить себе в логово. Мяса мало, но перекусить хватит, особо вкусные части зароет на потом. Дазай, выпустив наконец-то свою пушистую драгоценность, подкрался к месту, где свалился тэнгу, уже готовый вонзить в тушку свои когти, но… Вот если бы он помер, то вообще не было бы вопросов! А нет! Это глупое создание просто провалилось в сон. Вымотался, кажись. Дазай попинал его ногой – правда, спит. Сел рядом, потыкал палкой – спит. Даже отбиться не пытается. Глупо было думать, что тэнгу, навернувшись с небольшой высоты, вдруг отдаст концы, но – и не такое в этом странном мире случается, и у духов бывают дурные дни. Вот у Дазая сегодня точно дурной день – встретил эту гадость. И съесть не съесть. Что толку возиться с ним?  Больно надо. Встал, развернулся и потопал прочь. Еще и на нос с неба капнуло. Один раз, а потом сразу два-три… Дазай потянул носом воздух – ух, хороший ливень будет! Сейчас еще слегка моросит, но лучше поспешить к себе.  Дазай вот уже не одну сотню лет как захватил себе в полное владение один заброшенный храм. Местность хорошо заросшая, скрытая от чужих глаз, немного даже вымершая: цвести тут мало что цвело, хотя росли тут, скучая, и камелии, и азалии с глициниями, и еще чего, но зеленилось все в одну массу, что не различишь, разве что слива баловала, едва скидывая с себя зимний сон, да сакура за ней бледными цветками обсыпалась, только приелось это уже; зато земля вот отличная: Дазай в округе прорыл несколько туннелей, чтобы можно было укрыться поглубже. Своей лисьей магией поддерживал храм в состоянии на грани разрушения: чтобы уж совсем не развалился, и чтобы никто посторонний не решил сунуться и начать хозяйничать. Бывали всякие там незадачливые путники, но их кости Дазай потом стачивал и делал гребешки для своих хвостов. А нечего лезть в убежище кицунэ!  Вот и сейчас он, вернувшись, первым делом попытался уловить посторонние запахи. Дождик все еще не ударил в полную силу, но воздух разрядил – так еще лучше можно было засечь чужое присутствие, но – никого, глупых смельчаков не нашлось, и Дазай, обратившись из лисы обратно в существо на двух ногах, пробрался под низкими кронами деревьев, прошмыгнув под каменными ториями, что стояли тут прочно и без его колдовства. Порой люди не такие уж криворукие твари.  Дазай пробрался в место, что прежде служило главным святилищем. Тут он себя чувствовал особо уютно. Некогда люди поклонялись здесь лисьей богини, и та старинная благодать ее воли все еще царила в этом месте. Сама территория храма была скрыта стеной, но она была частично разрушена, однако подобные преграды не остановят тех, кто может возомнить себя врагом кицунэ, поэтому Дазай в этом случае рассчитывал только на свои чары, но также ему нравилось, как лес разросся вокруг плотненько так: деревья тщательно скрывали от ветров, а в летний зной создавали столь нужную даже для ёкая тень, чтобы можно было дремать сладко и безмятежно, а потом выходить ночью и пугать всяких недостойных своими огоньками.  Чтобы соответствовать уровню не дикого кицунэ, а взращенного разумом, Дазай внутри главного помещения храма обустроил вполне себе человеческое жилье. Футон c защитной сеткой, столик, где он вкушал чай, а иногда чью-нибудь жирную печень; тут у него даже была утащенная у людей ширма с росписями, изображающими отрезок человеческой истории и природу. На вкус Дазая, жуткая мазня, он бы сам лучше сделал, поэтому – а, он так и поступил – со скуки как-то сам смастерил себе ширмочку и разрисовал ее сценами, как кицунэ уничтожают своих врагов. Так что у него в убежище была не одна ширмочка. Пол был частично заложен циновками, Дазаю на самом деле это вообще все не сдалось, но чисто из принципа! К тому же, чтобы хранить свои чудесные одежды, которых достоин только такой прекрасный золотой кицунэ, как он, надо было иметь чистое ухоженное местечко. Вот Дазай и старался. Отсюда же у него были прорыты туннели под землю – свои лисьи повадки он ценил не меньше, отказать себе в таком удовольствии не мог.  Он зажег несколько сине-золотистых огоньков и принялся колдовать над чаем, который так приятно будет вкушать, пока снаружи стынет осенний воздух, возвещающий о скорой зиме. Недалеко от спального места кицунэ организовал очаг ирори, чтобы далеко не ходить, так что, словно простой смертный, чисто ради удовольствия процесса, подвесил на крючок котелок с водой, которая набралась дождями в деревянные бочонки снаружи, распалил очаг и приготовился ждать.  Пока ждал за каким-то чертом, видать от скуки, потому что лень было придумывать себе занятие – ведь лучше праздно поваляться и послушать дождь! – скосил глаза на спертую у людишек ширму. Ладно, пейзажи они прорисовали неплохо. Деревья, пучеглазые тигры, цапли. Птички. Перья.  Ну нет! Он вовсе не вспомнил об одном существе с перьями. Больно надо! Этот мелкий тэнгу уже, наверно, укатился там куда-нибудь в траву погуще да дрыхнет себе дальше. Или нерадивые сородичи нашли пропавшего птенца. А мож, сожрал кто уже. Дазай вот побрезгал, но в этих лесах полно всякой нечисти, которая не откажется переживать тонкие косточки неразумного тэнгу.  Чай, заваренный умело, был превосходным, но что-то в нем горчило. И в темноте под шум дождя как-то не так лежалось. Еще сильнее забили тяжелые капли по крыше – там, наверное, самая настоящая водная стена. В этом возможно стало убедиться буквально через мгновение, когда по старым стенам храма побежали струйки воды, и пришлось срочно устранять потоп. Вот это сила, даже древнего духа восхитило! А еще, кажется, это был намек. Кицунэ слишком долго спорил сам с собой. Ну, если честно, ни черта он не спорил, а просто туманил сам себе мысли, но небесные воды особо сильно вдохновили его, и Дазай, обратившись в золотистого лиса, на невиданной скорости, которая вовсе не вязалась с его ленивой натурой, рванул через лес, распугивая прочих духов, что решили в эту ночь побузить немного в непогоду. Золотая лиса – это вам не шутки. Загрызет, даже не задумается. Но лисе самой не до этого было. Промчавшись несколько ри наперегонки с ветром, Дазай уже снова был на месте, где и оставил маленького тэнгу. Перед этим он послал вперед себя огоньки, чтобы те разыскали вороненка, если он вдруг куда делся.  На такой скорости дождя можно было не бояться вовсе, но едва он замер да еще и обратился обратно, так сразу ощутил, как холодные капли забрались за ворот кимоно. Да еще и грязно тут, но потом он подумает об одежде. Огоньки его кружили над забившимся под ветви тэнгу. Он спал на влажной земле, кутаясь в свои одежки и суть прикрывшись крыльями, с которых стекали капли, да все же такого хилого навеса не хватало, чтобы скрыть себя полностью.  На помирающего не особо тянул, так что Дазай даже обругал себя. Мол, было бы из-за чего переживать и дергаться, да еще мокнуть тут. Этот ворон не так уж плохо себя чувствует, хотя странно, конечно, что его до сих пор свои не нашли, но и повезло, что никто не сожрал. Живой и ладно, можно развернуться…  Да черт! Вот чего ему не сидится теперь спокойно? Нашел из-за чего переживать! Но Дазай все думал об этом ребенке, что тут остался один. В общем, жалко, что ли, стало.  Дазай вообще презирал такие чувства – это все к людям, а не к нему, подобное его не касалось. Он всю свою долгую жизнь бед не знал, сочувствием не страдал и уж точно не утруждал себя помощью кому-то, не то он создание. Разве ёкаю может быть дело до кого-то? Тем более до мерзкого тэнгу? Можно было бы сказать себе, что он запасается обедом, но опять же – нет, есть он его не будет, но другой какой-то причины, зачем вот он его сейчас поднимает с земли, придумать не получилось.  Легкий, только дурацкие крылья мешают, и Дазай, ворча себе под нос, пытается устроить ребенка у себя на груди, скрыв его под хаори как-нибудь так, чтобы чертовы перья не торчали. Ему уже прежде приходилось иметь неприятное дело с тэнгу. Касаться этих существ – себя не уважать, но перышки у этой мелочи – они мягкие, много пуха, не как у взрослых тварей. В общем, не так уж и омерзительно. Тэнгу что-то там пробурчал во сне, но в итоге глаза так и не продрал, но зато сразу свои цепкие ручонки сжал на хвосте, который Дазай просунул через одежды, чтобы было потеплее. Самое ценное пожертвовал. Наверное, это погода так на него влияет вредно, иначе с чего бы он пошел на такие жертвы, но с этим бесом на руках он так быстро уже не сможет нестись, но тэнгу своя простенькая магия бережет, он уже ее чувствует, так что ничего ужасного, если приходится топать своим ходом, хотя все же это будет быстрее, чем простым человеческим шагом.  Дазай упорно старался уразуметь, но так и не понял, чего он потащил к себе это противное его естеству создание. Все думал и думал, пока мелькающей тенью, оставляющей за собой лазурно-золотой хвост, пробирался через стену дождя, что теперь уже всей силой обрушился на лес. Он опасливо то и дело вслушивался в шум, почему-то думая, что едва он прикоснулся к тэнгу, на него теперь всей оравой нападут его собраться, но – вороны не такие идиоты, чтобы летать в непогоду, да и он уже далеко ушел от гор, их возможного убежища.  Тэнгу проснулся еще на подходе к храму. Сначала перепугался, забил крыльям, разорался, что аж прихлопнуть захотелось, но быстро стих – конечно, еще бы тут не стихнуть, если тебе рот зажали рукой. Балбесище.  – Не заткнешься, выкину в болото. Тебя там каппы слопают!  Не особо понятно, напугали ли тэнгу именно каппы, к тому же не были они падки на мяско тэнгу: другие у этих еще более мерзких, не только по версии кицунэ, существ замашки, и, быть может, именно о них вспомнил тэнгу. В общем, вопли были погашены, да и врученный повторно для согрева хвост оказался занятной игрушкой. Такие жертвы Дазай не был изначально готов нести, но утешил себя мыслью о том, что если этот странный ребенок все же добьет предел его терпения, то из его костей он сделает себе новый гребень.  – Если разгромишь мне дом – сожру! – пригрозил он тэнгу, который, оказавшись на циновках, тут же расправил свои крылышки и смахнул с них капельки воды.  – Здесь низко, – внезапно выдает эта лохматая мерзость. – Надо высоко!  – О! Ты еще и болтаешь! Я думал, только орать умеешь, слизняк потрепанный.  – О-Тэнгу запрещает разговаривать с чужими! – важно и в то же время совершенно наивно заявляет этот бесенок, сидя голой жопкой на циновке – его особо не смущало то, что пояс почти перестал держать юката. Раскидал всего себя в разные стороны и смотрит на Дазая.  – Ну а зачем ты ко мне полез тогда?  Тэнгу моргнул – видать, до него не дошло. Четко усвоил: разговаривать нельзя, а вот приставать к клыкастым лисам – почему бы и нет, вдруг повезет, и тот не будет голодным, ну или побрезгует, как Дазай. Более ничего так и не ответил. Дазай вообще решил, что он туповат, к тому же – чего с ним общаться, мелкое неразумное существо. Явно не так давно в этот мир пришел, едва дрыгаться научился, а толку никакого, еще и на его голову свалился. Хотя это Дазай сам на него нарвался.  Пустые рассуждения. Забыли.  – Дождь кончится – выставлю. А пока сиди тихо.  Мелкий бес вроде бы и понимает его, и в то же время – вид совершенно отсутствующий; глазища у него – как серединка лисьего огонька, сияет небесными оттенками в яркий солнечный день, красиво, а вот ума – ни грана, по версии кицунэ. Тэнгу подобрался с пола и пошел на разведку. Вообще надо оценить бесстрашие этого балбесика. Его тут в свое логово притащил грозный золотой лис, а он вон с амулетами бросился играться. Высоко висят, машет своими крылышками, пытаясь допрыгнуть, да ни черта. Светит голым задом, из-за чего Дазай не выдерживает и отправляется этого хулигана ловить, а тот – орать! Не понравилось, что отвлекли от дела.  – Еще один визг и заткну рот кляпом!  Угроза не особо впечатлила мелочь, но на миг отвлекла, и Дазай смог завязать на нем пояс, да с радостью выпустить. Надо руки помыть и вообще омыться – весь, наверно, грязной птицей провонял. Дазай только на пару минут выскользнул на улицу – дождевая вода –  самое то! Проверил заодно, как наполнились бочки новой порцией. Через край, свеженькая!  Теперь надо поменять одеяние, но об этом Дазай только и смог подумать, как тут же насторожился: что за грохот? Судя по звуку – грохнулось что-то железное. Если этот придурошный там убился и устроил при этом бардак, он просто вышвырнет его тушку наружу без всяких почестей! Впрочем, он бы так сделал в любом случае.  Итак, придурошный тэнгу за каким-то хреном содрал котелок с крюка над ирори. Тот валялся в стороне, а это существо скакало над потухшим очагом, пытаясь дотянуться выше. Махал отчаянно крыльями – аж вся зола разлеталась в стороны, а вот толку не было. Дазай злорадно так похихикал и подошел ближе, подумывая поднять крюк на самую высоту, чтобы уж точно не достал. А может, он повеситься хочет? Дазай вот порой подумывал о таком, но в его случае не работало, так что вешаться он мог лишь ради того, чтобы напугать нерадивых путников, которые забирались иногда сюда и находили вдруг свежее тело, подвешенное за шею, а потом у тела еще и хвосты с ушами появлялись, и внезапно оно бросалось и вгрызалось острыми зубами…  Тэнгу в конце концов надоело прыгать, и он шлепнулся снова на зад и указал рукой вверх.  – Есть!  Дазай не сразу сообразил, а потом... Рыбка? К крюку была приделана традиционная рыба, служившая рычагом, который помогал регулировать высоту.  – Ты ее хотел съесть? Это железяка, тупая пичужка. Даже летать не можешь. Слабак.  Тэнгу, не особо врубаясь в суть, все таращится на него, а потом снова заявляет:  – Есть хочу.  Дазай предполагал проблемы, но как-то не до конца их просчитал. Вот еще. Теперь покорми эту тварь. Чего вот он вообще ест? Свежатинку любит или падаль сойдет? Или они какую другую дрянь едят? Не человечину же? Нет? У него тут были запасы рыбешек, если уж так хочется, но, честно говоря, как-то делиться с этим мелким… Дазай посмотрел на него – дохловат, но на голодающего не тянет, да и вообще бодрости ему, в целом, не занимать. Может и поголодать чуток. Тэнгу смотрит на него – и Дазай определенно читает в этом вызов, хотя внимание тут же рассеивается, а спустя еще секунду вороненок вновь манит взглядом рыбку.  Ладно, уговорил. Лис сдается.  Он полез под пол, разобрав старые доски и камни, куда деваться было, сам притащил домой, и все время, пока шарил в поисках тщательно запрятанных запасов, оглядывался, будто надеялся, что тэнгу не приметит его манипуляций. А он тем временем не стал долго предаваться тоске и позывам желудка и куда-то поскакал, и Дазай смог без свидетелей вытащить рыбешку, которую до этого тщательно завернул в листья бамбука, и теперь вот очень грустно было с ней расставаться. Но ёкай ведь не должен сдохнуть так легко от голода? Черт его знает, вдруг ему поплохеет, а это хуже. Труп хотя бы выбросить можно. Подождать просто, пока не окочуриться? А если это будет не очень красиво? От таких мыслей на Дазая нашла почти что смертельная тоска…  В общем, страдать над запасами и заодно от своих размышлений Дазай более не стал и отправился вылавливать мелкого, который зачем-то забрался на старый ящик для пожертвований и пытался дотянуться до чугунного фурина. Подвешен был тот высоко, но пару раз чуть не допрыгнул!  – Хватит пытаться громить мой дом! – рявкнул Дазай, тут же подметив, что эффекта это не произвело. – Жри давай, а то передумаю делиться и выставлю отсюда вообще!  Тэнгу среагировал скорее на его голос, нежели на звучащую в нем угрозу. И чего это он так в ответ смотрит (совсем не боится, что ли?!), что ему надо?  – Рыба, – Дазай тычет пальцем в сверток из листьев на своей ладони.  Тэнгу тут же спрыгнул на пол и, помахивая крыльями, помчался к нему, пытаясь теперь допрыгнуть до руки. Кицунэ это позабавило, и он слегка поиздевался прежде, чем отдал желанную вкуснятину. Тэнгу тут же вгрызся в нее с довольным видом, а Дазай решил, что пока может отдохнуть от его общества.  Снаружи по-прежнему лило, так что высовываться он не собирался, лишь выставил наружу совсем маленький бочонок, что стремительно наполнился дождевой водой, и решил подогреть ее, чтобы заварить новый чай и вкусить уже спокойно. Но какой там… Даже подогреть воду не успел! Примчалась эта куча перьев вместе с рыбой и что-то стала невразумительно требовать, скача вокруг, едва хвосты не отдавив, – врезать бы ему по лбу за такое!  Но беда даже не в этом!  Какой громкий тэнгу! Для привыкшего к тишине одиноко живущего на радость себе кицунэ – это словно гром, спустившийся прямо на землю! Ой, нет-нет, рано он решил, что самое страшное уже настигло: тэнгу еще и решил вскарабкаться к нему на руки – из-за чего Дазай едва не дал деру на улицу, плевав на дождь, когда на него побежали, распахнув крылья: завалили на пол, забрались прямо на грудь и сунули под нос рыбу.  – Делюсь! – гордо заявила эта тварь, только что сбившая с ног древнего и могучего лиса.  Древний и могучий лис, так и лежащий на лопатках, раскидав в стороны все свои девять благословленных самой богиней хвостов и прижав уши к голове, отупело вытаращился на рыбу, точнее на то, что от нее осталось – скелет да голова с выпученными мертвыми глазами. А еще хуже – на него довольно взирал тэнгу, который только что завалил врага и даже не вразумил, что совершил. Об этом точно никто не должен узнать! Позор на ушастую голову. И главный тому свидетель должен немедленно познать мучительную смерть, но вместо этого звучит лишь ворчание:  – Слезь с меня, – Дазай спихнул его с себя, при этом еще и получив крылом по лицу – благо перышки пока еще были мягкие, и отполз от обидчика подальше. Тэнгу же недоуменно посмотрел на него, не поняв, чего это его дар отвергли, принялся глодать кости, глаз при этом с Дазая не спускал. Что там у него в голове тупой? – Еще раз так сделаешь, лохмы твои сбрею! И перья выдеру! Понял?  Что-то тэнгу да понял, но что – осталось загадкой.