Под золотым покровом цветущие азалии

Они оба прислушиваются к тому, что происходит снаружи: поднимается ветер – он пригонит с океана мрачные тучи, что низвергнут дождь, превращающийся здесь, над гордо смотрящими на всех с высока горами, в снег. Природа в который раз напоминает о смене сезонов, близится холод – ёкаю едва ли это может показаться страшным, но не лучше ли пережидать это сонное время вместе с кем-то? Дазай неосознанно целует прижавшегося к нему Чую в макушку, и тот заваливает его на спину, пристраиваясь на груди и подтаскивая к себе мягкие хвосты, и Дазай позволяет себе уверовать в очевидность того, что Чуя помнил его все это время. И, как хотелось быть уверенным, все это время вдали хотел вернуться назад.  Можно снова перебирать его волосы, хватать иногда за руку и чуть прикусывать кожу – ворон никогда не понимал, почему лиса так делает, но принимал, как часть их общения, можно было – самое любимое – снова скоблить слегка коготками спинку меж крыльев и наблюдать, как Чуя от этого начинает полностью отдаваться в его власть, расслабляться, успокаиваться и дышать чуть чаще от удовольствия. Его крылышки, как и в детстве, самопроизвольно расходятся в стороны, и он крепче прижимается к Дазаю, при этом почему-то горько вздыхая.  – Дождь пошел, – негромко озвучивает Дазай то, что и так очевидно.   Чуя лишь плотнее сворачивается в клубок на нем, и Дазай не может не обратиться в воспоминания. Вот ведь: позволил маленькому чудовищу оккупировать свою территорию, и он нагло взял ее целиком и полностью. Вместе с хозяином. Но Дазай уже давно утратил ту любовь к уединению, что лелеял все годы до мига, когда Чую завелся у него. Хорошая зверушка вышла. В меру вредная, в меру ласковая, прожорливая правда, приходилось прятать запасы, но ладно что не глупая – соображала, куда лучше не совать свой нос или хотя бы делать это и уметь удрать от наказания.  Чуя сжимает пальцами одежду Дазая, мнет в руке, и кицунэ ближе к себе его подтягивает, вдыхая горный аромат, которым Чуя пропитался, но в нем все еще мелькает что-то от него, как от чего-то родного, к чему лис прежде не тянулся, а тут вдруг понравилось. У него нигде в правилах не было написано, что он должен быть один, но и приглашать близко к себе – зачем? Когда Дазаю и так было, кому доверять.  Чуя не спит, хотя где-то на границе мечется его сознание, Дазай чувствует это, и чувствует, как по нему будто без намеков елозят, словно в попытке немного согреть, и Дазай в каком-то странном для себя удовольствии, волнующем, изворачивается, ластясь к тэнгу, словно лисенок к своим собратьям, которые его бесят, но и поваляться среди них приятно. Чуя – та еще заноза, но Дазай от нее ведь никогда не пытался избавиться.   Они так и лежат клубочком, слушая завывания ветра, что гонял снег с дождем. Пещера отличная. Высоко, но ветра сюда не задувают, а общее тепло приятно растекается по конечностям – истинное наслаждение. Дазаю непривычно в чужом месте, и все же он ощущает себя в безопасности.  Наверное, им надо о многом поговорить. Что-то еще сказать, но молчание сейчас непроницаемо, все движения, что заканчиваются соприкосновением друг с другом, – они слова, они красноречивей и точнее.  День тянется в полудреме, россыпи огоньков и легких касаний, что быстро переходят границы, превращаясь постоянно в объятия. Чуя ерошит ему волосы, когда слышит негромкое:  – Если те твои слова все еще имеют силу, то я не стану больше сопротивляться.  Чуя мгновенно садится, уперевшись Дазаю руками в грудь. Не сказать по его виду, что он прям только подобной фразы и ждал, но Дазай четко видит, как у того дыхание перехватило.  – Я был уверен, – он довольно ухмыляется, что Дазаю даже как-то не по себе – никогда не думал о Чуе как о хищнике, вороны в природе могут напасть лишь на мертвую лису, ища в потерявшей жизнь туше свое право на выживание, но вот теперь – вот, оказывается, как можно стать охотником и загнать жертву в ловушку. И Чуе даже не потребовалось хитрить. Это что-то удивительное. – Знал, что ты не сможешь забыть меня. Если бы не был уверен, я бы не стал искать тебя.  – Как поразительно, – Дазай приподнимается на локте, утыкаясь своим лбом в подставленный, горячий, и чуть вскидывает голову, задевая теперь кончик носа Чуи своим, а тут приоткрыл рот и водит краешком языка по верхней губе, словно призывает присоединиться к этому простому движению. Кицунэ касается его губ пальцами, а потом тянет к себе, заставляя шире открыть рот, чтобы поцеловать сразу со всем чувством освобождения и вседозволенности.  На вкус – как ветер, согретый солнцем. Дазаю безумно нравится. Чуя лапает его за бока, желая и других прикосновений, но отказать себе в том, чтобы растянуть такое простое удовольствие? Дазай показывает ему, нетерпеливому, свои чувства, и Чуя должен понять, что это стоит того, чтобы потянуть время.  Руки тэнгу ловко ныряют под одежду, пальцы давят на позвонки, и Дазай чуть ли не вскрикивает, когда давление усиливается у основания хвостов – вот ведь коварная пичужка! Узнал, где слабое место лиса! Аж шерсть дыбом встает, и Чуя отрывается даже от его рта, чтобы посмотреть на плод своих трудов – как кицунэ пытается не выпустить раньше времени всю страсть, что копилась годами.  – Руки оторву и выкину в пруд, где ими каппы будут лакомиться, за такие дела, что ты творишь, – шепчет ему Дазай на ухо, пока Чуя, которого ни капли не смутило то, что он сотворил, прильнул к его шее, покусывая ее с какой-то совсем уж не вороньей жадностью.  – Ты столько раз угрожал что-то со мной сделать, но не сделал.  – Зато ты, тварь такая, не гнушался нападать на меня!  – Это было в целях тренировки, – Чуя, если бы не был занят, и сейчас бы мог ему вдарить, но Дазай давно уже был к этому привычен, и Чуе уже было не интересно пытаться застать его врасплох ударами: он предпочитал делать это теперь иначе – тянуть свои пальцы к запретному. Но тут Дазай не видел смысла обороняться. Разве что жаром во всех смыслах мог опалить…  К его удивлению, его вдруг выпускают, и Чуя, чуть отодвинувшись, развязывает на себе одежды, позволяя лицезреть давно уже знакомое тело, и можно отдаться восхищению наконец-то. Дазай, проведя языком по зубам, словно готов вонзиться ими в добычу, склонился над Чуей, когда тот опрокинулся на спину и чуть выгнулся, прося, чтобы его коснулись тоже.  Тогда уж следует раздевать до конца!  – Пока жил среди тэнгу, тоже постоянно светил там своим голым задом?  Чуя что-то там неразборчиво профырчал, пока с его ног сдирали хакама, и Дазай, обнажив его наконец-то полностью, ощутил судорожный спазм в горле. Он и без того уже мог ощущать твердое желание Чуи, он постоянно видел его голым, учитывая, что в голову тэнгу не заложили ни единой капли стыда, но сейчас, когда возбуждение таким приятным ядом гуляло по их телам, смотреть на обнаженного Чую было совсем иным. Дазаю не обязательно видеть все краски, что скрывает полумрак пещеры, но он просто в обалденном восторге от такой дразнящей его лисье самолюбие мысли, что это именно его так сильно хотят.  Он наклоняется, собрав слюну на губах, и лишь слегка смачивает налитую обычной человеческой кровью плоть, и внимательно слушает, как Чуя со стоном выпускает воздух из легких. А кицунэ вдруг уже просто хорошо от того, что он может одарить таким блаженством, и это только приступил к тому, чтобы уж поквитаться с тэнгу за все стыренные им маленьким у него запасы вкусняшек!  Чуя похотливо пытается толкнуться ему в рот, Дазай посматривает на него, видя, что тот теряет пути к ясным мыслям от удовольствия, которого желает все больше, поддаваясь своей природе, но Дазай считает себя по-прежнему хитрее, расчетливее и даже мудрее, особенно в таких вот вопросах, когда твою голову пытаются сдавить бедрами. Он выпрямляется и раздвигает резко согнутые в коленях ноги Чуи и выжидающе смотрит на него – ждет, когда тот среагирует.  Взгляд в ответ возмущенный, требовательный, жадный – Дазай почему-то уверен, что его сейчас насмерть заклюют, если он не продолжит и желательно до самого конца, но как-то кицунэ не пристало бояться какой-то там птички, пусть и столь обворожительной, и развратно пристроившейся прямо перед ним, желая отдаться целиком. Прижав лисьи ушки к голове, лис обхаживает свою сдавшуюся без боя добычу, он гладит бедра Чуи, скользя ладонями и чуть пощипывая кожу, и негромко шепчет, словно в напутствие:  – Не отвлекайся от меня.  Дазай целует его в живот, целует еще раз, много раз, заставляя вздрагивать и следить за тем, как губы снова приближаются к самому чувствительному месту: Дазай слегка – лишь слегка прикусывает нежную головку члена острыми зубками, но Чуя не смеет даже дернуться, потому что готов рисковать, пусть и знает, что ему не причинят вреда, но кицунэ есть кицунэ, такой же хищник, очень коварный, который сейчас своим языком сводит с ума, хватает губами, будто поцелуй дарит, и Чуя не смеет оторваться от него даже тогда, когда его всего пробирает, когда влажное тепло покрывает всю плоть, и ему кажется, что глаза древней лисы сейчас полыхают золотым огнем.  – Если бы те тэнгу знали, на какой ты в самом деле способен разврат! – Чуя с таким удовольствием шептал эти слова. – А мне теперь, черт возьми, еще больше жаль, что ты тогда не трогал меня…  Он вцепился Дазаю в волосы, выгнулся, желая сказать что-то еще, но смог лишь вскрикнуть, почти что растерявшись от того, что поддался так быстро. Дышать даже тяжело – слишком уж хорошо, и Дазай, довольный, коготками стирает со рта следы своего преступления, которое – Чуя прав – жаль, что не совершил раньше.  Как же давно ему хотелось обласкать его всего, и теперь Дазай присваивает себе свой драгоценный дар и предвкушает показать мир лисьей нежности.  Этот тэнгу сейчас – чистая радость его лицезреть! – выгибается, словно таким образом распределяет все свои ощущения по телу, весь взмок, распластанные по ложу крылья дрожат – просто очаровательно, и кицунэ тянется к своей добыче, желая наконец-то сожрать. Или же – дать ей тоже возможность попробовать отхватить кусочек?  – Скажи, Чуя, что ты хотел со мной сделать? – поцелуй в шею – немного болезненный укус, но зато на него реагируют.  – С тобой… – Чуя обхватывает его руками, подставляет щеку под поцелуи, – хочешь заставить меня вспомнить о том, чего не было, но о чем я смел думать, когда мы спали вместе ночью, и ты обнимал меня, даря лишь защиту, но не удовлетворение?  – Я не преследовал никаких целей и уж точно не берег твое целомудрие, не говоря уже о том, что прекрасно знал, что ты вытворял, отправляясь к людям, – Дазай делал вид, будто не замечает, как с него стягивают остатки повязок – от них давно нет толку, но теперь есть смысл с ними расстаться. – И я точно не растил тебя для своих утех. Если только это все другое – как на небесах решенное. М-м? И все же? Скажи мне. Теперь можно.  – Можно, говоришь? – Чуя, которого все еще слегка вело и теперь по-новому распаляло, не мог не ощущать, как стянувший с себя хакама Дазай толкается между его бедрами. – Ты, наглая свинья, вечно валялся возле меня, словно не подозревая о том, что это уже больше не невинно, – звучало почти серьезно, но Дазай лишь усмехается и стискивает зубы, когда его член бедрами сдавливают сильнее – теперь уже почти все по-настоящему – и кицунэ близок к тому горькому моменту, чтобы признать, что до этого ему было очень скучно проживать долгую жизнь и заниматься самолюбованием. Вот теперь – он почти на пути к тому, чтобы заполнить все смыслом – аж сам удивлен! – Я хотел тебя, но думал, что это может разрушить твое отношение ко мне, а так – каждый сон вместе почти думал о тебе внутри меня, – Чуя сбивался из-за скользящих движений Дазая, его слепило вспыхивающее на кончиках хвостов пламя, что раскаляло воздух вокруг, подогревая и кровь в венах, бесившуюся оттого, что он смотрел на всего лишь влажное соприкосновение, коего было чертовски мало, а Дазай держал его за колени и ухмылялся, понимая, что таким образом едва ли у Чуи будет способен поворачиваться язык произносить слова, чтобы они обрели хотя бы отделанный смысл. – Да, и вот так, видеть тебя таким, со мной, – он тянется, чтобы коснуться то ли себя, то ли Дазая, щурит глаз и тянет воздух носом – о да, аромат их взмокших тел сейчас взывает к животным инстинктам, Дазай и сам не осознает, как его хвосты мечутся по полу, распушенные, они гипнотизируют невольно Чую, скрывая от него весь остальной мир.  – Ну же, глупый тэнгу, это явно малое, что ты хотел бы, ты же уже большой мальчик, давно взрослый, давно познавший все плотское и дорвавшийся теперь до меня, до всего меня – уверяю! Но давай, яви мне, что бы ты еще хотел, – Дазай впивается коготками в мягкую кожу на ногах Чуи, покусывает колено и движется сам уже в нетерпении.  – Тогда иди ко мне ближе, – Чуя резко садится, взмахивая крыльями, хватает Дазая за волосы, вцепляясь пальцами в мягкие лисьи ушки, целует его в губы, с напором, со всей ясностью того, что он желает, шарит руками по его телу, добираясь до взбешенных хвостов – ему до одури хочется заставить Дазая стонать, просить, но ждать – Чуя не особо в этом силен, поэтому просто заваливает кицунэ набок, задирая так и не снятое кимоно и прижимаясь сзади. – Вот так я хочу тебя!  Дазай словно этого и добивался – подчиняется, когда ему отводят ногу чуть в сторону, и прикрывает глаза, ощущая влагу на своих ягодицах, а потом и между ними, и это заставляет кицунэ слегка даже устыдится пробежавшейся по телу дрожи, сбившей пламя с хвостов, что заметалось по стенам пещеры, но нет ни желания, ни сил взять все под контроль, Дазаю плевать, сами погаснут, он сосредоточен на том, как пальцы грубо пробуют проникнуть в него, но нет никакого смысла зря тянуть время, и Дазай обхватывает Чую рукой за бедра, призывая быть ближе – так как тому хочется, раз уж проделан такой огромный путь до этой близости – чего еще ждать?  – Какой ты резкий, куда больше, чем я мог представить, – Дазай скулит почти по-лисьи и уже не обращает внимание на этот звук, когда его кусают то в обнаженное плечо, то в шею, но это все лишь было каким-то отдаленным, потому что занимало лишь одно: крепко держащий его Чуя сейчас внутри него, изводит до спазмов в грудной клетке тесным соприкосновением, заставляющим его чувства золотиться, словно неподконтрольное более лисье пламя, и пусть Чуе тоже будет хорошо от этих мгновений, в чем-то отчаянных и даже грубых, и обалденно развратных. Внутри так хорошо – хотя, черт его знает, что лучше: внутри, или рука, что лапает его то за собственный член, то скользит по животу, то лезет в рот. Паршивец!  Дазай ведь всегда знал, что сердце его будет быстро биться только рядом с этим тэнгу. Все гадания, все предсказания, долбаное предчувствие в конце концов – вели его к нему, но не давали четких ответов, почему надо быть рядом с ним, почему так, почему много-много лет назад его не могло отпустить, почему вдруг такая сильная жалость проснулась внутри, взяв себе в пару сострадание – с этого начались чувства, с этого родилось желание кого-то защищать и затем быть с кем-то рядом. Чуя рос с ним, становясь вторым сердцем, неотъемлемой частью, но Дазаю для самого себя надо было время, чтобы эта часть вросла в него и воссоединилась с тканями его тела. Заодно удовлетворив и все желания, так сказать, а что? Кицунэ любил удовольствия, а особенно те, что доставались от самого желанного, и царапающий бездумно ему грудь тэнгу, очень резкий, стонущий сам от эмоций с ним в унисон, это, наверно, даже больше, чем божества могли ему даровать.  Его собратья, прочие кицунэ, не поймут. Это тэнгу. Мерзкий вид ёкая, чудовище воздуха, непонятное таким существам, как лисы, от них надо держаться подальше… Но это же Чуя… Эта вредная зараза, что ни черта не желала его слушаться, бесила порой и разделяла с ним дом, и Дазаю как-то без разницы на все остальное, и он жалеет лишь о том, что не способен все это чувствовать через боль.  – Осаму, – шепчет Чуя его имя, вызывая улыбку на чужих губах, правда не видит этого – совершенно не церемонится! Почти играет с ним, то и дело лезет поцеловать, а тут взял и ткнул кицунэ лицом в футон и творит там черт-те что сзади, достигая конца сладостной пытки, но не останавливаясь, пока силы есть, пока не заваливается все же на него, едва стоящего на коленях – уже в итоге распластанного – и Дазай не поймет, то ли это в ушах звенит, то ли это ветер от крыльев тэнгу так свистит. То ли мозги просто внутри расплавились от невиданного прежде обреченного счастья. Без понятия, почему пламя еще не спалило тут все эти прекрасные цветы – но оно в радости мерцает, и слишком красиво.  Кицунэ пытается перехватить руку Чуи, а тот не в силах даже сомкнуть пальцы – их сводит, но вот они все же сплелись в замок – снова единение.  – Я тебя такому точно не учил, – Дазай тыкает его пальцем в щеку, как бывало в детстве, и Чуя морщится, но не отстраняется. – Мелкий извращенец. Мне нравится.  В ответ лишь довольный хмык.  Ленивая нежность. Лисы любят такое – вот Дазай и развалился, подставив брюшко под горячие губы. Даже позволяет безнаказанно играть со своими хвостами, а Чуя тыкается в них лицом, словно маленький ребенок. Дазай следит за ним из-под прикрытых век, ощущая довольство уже не от того, что между ними происходило интимного, а просто от созерцания рядом этого все еще мальчишки – а разница у них между прожитыми годами все же велика. Рядом. Снова – как раньше. Возится, мешается, не дает скучать.  Ужасно, порой до постыдных слез стало не хватать этого, когда Чую забрали. Дазай не был тем, кто глупо привязывается к кому-то, не испытывал к этому тяги, не испытывал страданий. И вот завел себе вороненка, и все. Пришлось мириться со всеми последствиями привязанности, и есть грусть в том, чтобы сейчас оглядываться назад, и Дазай не верил своим гаданиям, да и не получалось у него четко читать судьбу, когда не хотелось знать, что Чую он больше не увидит. Да, он все еще был уверен в том, что чувства вроде этой пресловутой любви, которую так воспевают низкосортные человечишки, недоступны ёкаям в том самом понимании, но все же заразительны.  Кицунэ по-прежнему не нравится то, что они так высоко в горах, не его это стихия, но в этой пещере ощущал он себя защищенным. Чуя очень постарался, обустроив это место, превратив его в свой новый дом. Особо приятно потому быть сюда приглашенным. Хотя насчет приглашенным – не совсем точно сказано будет, потому что его чуть ли не силой сюда приперли, но ладно уж: вредничать, когда об тебя трется такая горячая тушка, будет совершенно не к месту.  Там снаружи день переживает свой разгар, а они таятся здесь в полумраке, упиваясь обществом друг друга – очень соскучились. Чуя довольно воркует себе что-то под нос, когда ему гладят плечи, особо сильно разминая кости в области крыльев. Дазай хватается и за них – перья так приятны ладони; лежащий на животе Чуя прижался щекой к сложенным друг на друге кистям рук и полуслепо следит за ним, время от времени прикрывая блаженно глаза и особо сладко мурлыкая, когда ему начинали теребить волосы.  – Тебе не одиноко здесь было одному? – тихо спрашивает Дазай, разминая ему шею и обмахивая тут же своим хвостом – а ведь мало для кого кицунэ пожертвуют такую ценную меховушку!  – Я не придавался лени, как ты, – Чуя не среагировал на то, что его попытались обжечь огоньками за такие слова, скорее ему было даже приятно такое покалывание, видно, что балдел, а потом дернул Дазая на себя, чтобы поцеловать, то ли в благодарность, то ли просто приспичило.  – Лисы не тратят время на полезное времяпрепровождение, – для Дазая это звучит почти как правило всей его жизни – разве он не прав? Но как бы он хотел на самом деле знать, чем тут Чуя занимался, а тот только и лезет его полапать между ног да за хвосты – снаружи тянет прохладой, такой уже, почти что зимней, и да – хочется ощущать на теле теплую шерстку.  – Я тренировался. Учился. Прежде не приходилось быть настолько самостоятельным, но в этом была свобода.  – Все вы птицы такие.  – Но от тебя этой свободы я так и не получил, хоть и был далеко.  – Я могу представить, – честно отозвался Дазай, притягивая его к себе на колени – чертовы крылья, даже толком не прижать Чую к груди, но тот сам умудряется как-то пристроиться, чтобы быть близко. – А скажи мне: то, что внутри тебя, Арахабаки – что с ним?  – Для того, чтобы существовать с ним без печати и нужны были тренировки. Сильный дух – это основа. А еще… Покой. – Чуя задрал голову. – Как в древних учениях. Они уравновешивают все внутри. Духи ведь часть этого, но и им нужен покой. Тэнгу сказали мне об этом. Но покоя среди них не было. Сейчас я смог все исправить.  Чуя сам тянется за поцелуем, буквально вдыхая в себя воздух из чужого рта, и ему сжимают рукой горло – такая грубость, он слегка задыхается от нее, находя приятной, но Дазай уже гладит его по груди, массируя болезненно чувствительные соски, склоняясь и прикусывая, и снова возвращаясь к распаленным губам.  – Я правильно сделал, что не бросил тебя тогда в лесу. Такая бы красота пропала зря.  – Заткнись, Дазай, – ворчит Чуя, прям-таки смущен, но Дазай, наверное, впервые так открыто это признал.  Чуя откинул голову назад и смотрит на него, не отрывая глаз, а те темнеют, голубой превращается в чернеющий синий в который раз за этот день во мраке, где есть место только для двоих. И еще бы ему не терять голову – Дазай, прекрасно понимая, что тэнгу все еще не опустило, снова возбуждает тело, снова трогает член – теперь уже куда более властно, и еще хуже для Чуи – пальцы скользят дальше, заполняя, и Чуя сам хватается за его руку, словно бы направляя, а другой хватаясь за шею Дазая и чуть приподнимаясь, прогнувшись.  Немного жаль, что из этого тэнгу ушла его детская невинность, которая отчасти и тронула кицунэ, когда он не смог не вернуться за ним, но от неизбежного не скроешься, таковы законы взросления для всех, хотя Дазай и рад все же этому – иначе бы он не творил сейчас пальцами то, что делал. Проникал глубже, точно зная куда надавить, и дрожь тела Чуи так приятно-сладко отдавалась ему самому. Не особо соображая, тэнгу сам уже не мог держаться – его трясло, скидывало на мгновения в беспамятство, он пару раз едва не заехал Дазаю по лицу крыльями, которые дергались с каждым резким движением пальцев внутри.  – Убью тебя, если не прикончишь меня таким образом, – простонал Чуя, которому сводило ноги – Дазай даже не давал ему передохнуть, а если и замирал, то лишь для того, чтобы усилить пытку.  – Твои угрозы, Чуя, едва ли заденут меня, но важнее то, что я сам уже не могу терпеть, – Дазай чуть откидывается назад, дергая его на себя, почти безвольного, и Чуя быстро просекает, что последует за пальцами, но не может совладать впервые с мышцами собственного тела. – О, не утруждай себя, сам все сделаю.  Дазай разворачивает его к себе, крепко удерживая за поясницу, – и член гладко проскальзывает в такое горячее тело, и они оба втягивают воздух сквозь зубы, отыскав для себя еще одно новое удовольствие на двоих. Чуе не хватает сил терпеть, но Дазай должен заставить его прочувствовать все, до последней капли, каждую выпирающую венку, невыносимое касание – до слез, что собираются сейчас в уголках глаз, и Дазай сам не верит, что в его глазах тоже скопилась влага – слишком хорошо, так не бывает даже, но он крепче сжимает Чую, почти больно толкается в него, наверняка больно, больно от того, что нельзя еще глубже и чувственнее, и не хочет останавливаться, с хрипом выдыхая лишь в момент, когда жалкое человеческое тело решает сдаться отключающей полностью голову неге.  Чуя заваливается набок и только рад обхватить Дазая, который все еще дразнит его, лаская отверстие вымазанной семенем головкой, а потом щекочет Чуе живот пальцами и упивается потусторонним ароматом возбуждения – почти как после прохладного летнего дождя, наполнившего природу новыми силами.  Они судорожно целуются, хотя Дазай это бы не назвал поцелуем, больше похоже на какое-то животное вылизывание друг друга – как придется, аж слюни текут – как недостойно поведения кицунэ, это что-то ближе к мерзким тэнгу, но кто тут что видит? Кицунэ не лезут на такую высоту, они что, спятившие? – да нет. Так что – Дазаю без разницы, и он отдается грязной похоти, смешанной с самым сильным в его жизни чувством, и восхваляет самого себя за свою прозорливость много лет назад, и Чуя – всегда был его, никто не отберет, а тот возмущенно дергает его за подбородок, когда он смеет отрываться от него, чтобы схватить побольше воздуха, и ему плевать, если они так и задохнуться оба.  Ночь – время ёкаев, но они оба предаются сну, что разрывается лишь мимолетным желанием то одного, то другого поцеловать в какое-нибудь неожиданное место, а потом сделать вид, что это все приснилось.  Дазай ближе под темное утро слушает снова завывания ветра, уткнувшись Чуе в шею, и спустя какое-то время ощущает, что тот тоже не спит – мнет его хвосты, которые согревали сейчас его обнаженное тело.  – Как можно было забыть о том, что надо поесть, – вдруг бубнит Дазай, вытягивая ноги и поджимая пальцы, ощущая все еще приятные волнения во всем теле.  – Я не прочь поохотиться, – Чуя выбирается из лисьих хвостов, к досаде Дазая, но иначе бы они так и сидели не в состоянии оторваться друг от друга. – Самое то сейчас полетать, пока не рассвело.  – Я тоже размялся бы…  – Сиди тут, а то ветром сдует, – Чуя подскочил, пропустив мимо себя взгляд, полный возмущения, зато добавил: – Сам все раздобуду. Ты мой гость.  – Насильно сюда притащенный, – Дазай не может не вредничать, но больше его все же занимает голый расцарапанный зад Чуи, который почти сразу скрыло хакама, ха, а кицунэ уже было подумал, что Чуя по старой привычке отправится прямо так – соблазнять природу своим видом без ничего.  – Я быстро. В этот раз точно не успеешь соскучиться.  Соскучиться – этого Дазай хочет меньше всего. Он подумывает пошарить по пещере, но его одолевает лень, и, он, оставшись один, разбрасывает по пространству вернувшиеся под его власть золотистые огоньки, а сам разваливается на футонах, вдыхая проникновенный запах их недавнего единения, что все еще терпко полнил собой воздух.  Чуя слов на ветер не бросал: он спешно вернулся с добычей. Наловил где-то рыбы и… О, не верится! Притащил даже крабов! А ведь до побережья надо было добраться, сейчас самый сезон отлова, и, возможно, Чуя просто их где-то спер, но не важно – он помнил, что любил кицунэ!  Можно было зажевать прямо так, сырыми, но Дазай все еще строил из себя приличного лиса, коим он – без сомнения – и являлся, несмотря на то что творил тут, лапая тэнгу за самые сокровенные места, в то время как тот тоже в долгу не оставался.  – У меня есть запасы риса, – сообщил Чуя, поражая слегка тем, как хозяйственно он тут жил, ни в чем не нуждаясь, исключая лишь самого Дазая, да и то вот – припер тоже. – А еще сакэ. Сам делал.  – Серьезно? – Дазай даже не попытался скрыть свое удивлением – такого заявления он точно не ожидал, а Чуя лишь хмыкнул на то, как оживились хвосты лиса от предвкушения выпить. – Кто тебя научил?  – Сам научился. Смотрел за людьми. Правда я улучшил напиток. Чтобы было похоже на то, что ты прежде пил, а от меня прятал.  Дазай и не сомневался, что его запасы сакэ тырил тэнгу, но вот он сам признался.  К их трапезе бы еще чего сладкого – Дазай бы уж точно не побрезговал, но ему не хочется отпускать Чую на очередные поиски, да и благодаря огонькам получилось неплохо так подогреть их кушанье, не говоря уже о том, как Дазай был рад крабам. Чуя к такому лакомству кицунэ был, однако, равнодушен, но ему достаточно было и того, что он притащил это для Дазая, порадовав его. Голод зверский – они сметают все запасы, вливая в себя сакэ. Ощущение насыщения согрело изнутри, хотя Дазай, глядя так на Чую, завернутого сейчас в одно совсем тонкое кимоно, не мог не поддаться пониманию того, почему прежде еда даже не пришла на ум – ошалелая очевидность, и Дазай рассматривал его голодно: будто не было этих скоротечных часов полного подчинения друг другу.  Кто нашел – того и добыча. Дазай теперь ощущал, что он тоже стал добычей того, кого нашел.  Сакэ неслабо так расхмелило лисий разум. Дазай устроился на собственных хвостах почти у самого входа в пещеру, глазея на ползающий туман, в котором моросил дождь или все же падал снег. Чуя подкрался к нему явно с каким-то намерением, и едва ли это намерение включало в себя желание снова ощутить в себе твердую плоть – хотелось еще, но оба словно по-новой взращивали в себе это желание, наслаждаясь просто близким присутствием друг друга. Чуя уселся перед ним, подтянув к себе сразу три лисьих хвоста, из-за чего Дазаю пришлось немного пошевелиться, чтобы конечность не отодрали; тэнгу укрыл себе ноги и – догадайся дальше, кицунэ, сам, чего от тебя надо.  – Ты стал как-то туго соображать, Дазай, – Чуя обернулся к нему, когда тот не шевельнулся даже, и вздрогнул, когда с него принялись стаскивать верхнюю часть кимоно, потрепав слегка перышки. – Я не совсем это имел в виду!  – Я понял, что ты имел в виду, но мне так просто больше нравится, – Дазай прикоснулся губами к месту меж крыльев, и Чуи совсем пропало желание как-то возмущаться, но Дазай быстро сел ровно и собрал руками волосы Чуи, внимательно изучив кончики. – Сам пытался обкорнать? Кривые у тебя ручонки, тэнгу.  – Зато ими я могу хорошо тебе дать в зубы за такое!  – Они быстро отрастут, а потом не жалуйся, если кое-где прикушу, откушу и выкину!  Чуя извернулся с крайне возмущенным выражением лица, мол, как я мог вообще тебе доверить себя, но Дазай щелкнул его по носу и поцеловал, а потом развернул снова к себе затылком.  – Раз уж так желаешь, приведу тебя в порядок, – Дазай зарылся пальцами ему в волосы, а сам прильнул губами теперь к шее, что как-то не особо сходилось с его словами, но Чуя не стал возражать – он точно готов потерпеть немного, особенно в момент, когда руки так плавно проскользили по телу, Дазай кончиками пальцев водил по его животу, а другой рукой совершенно бессовестно провел вдоль позвоночника, нырнув пальцами туда, где уже прежде развратно касался и иной частью своего тела – теперь-то он точно не испытывал никакого смятения, но продолжения Чуя сейчас не дождется – сам попросил совершенно другим заняться.  – Сволочь, – выдохнул тэнгу, когда заметил, как вспыхнули лисьи огоньки, что стали срезать рыжие волосы.  Дазая захватило легкое чувство того, что зовется ностальгией, а еще больше здесь было грусти – разные воспоминания, не все радостные, но все связаны с Чуей, и ему как-то особо теперь не хотелось смотреть на те годы, что он жил один. Хандра раздражала – слишком отвратительное состояние, пусть сгинет в адской темноте.  – Чуя-кун! Что это у тебя тут?  – А? Ты про что?! – тэнгу дернулся – Дазай рывком увернулся от его крыльев. – Что там опять?  – Мне показалось, у тебя там появилась новая метка! Вот оно каково водиться с тэнгу, опять заклеймили!  – Да твою ж мать! Убери ее! – у Чуи чуть ли не паника началась – лицо у него испуганное, и он совершенно не понимал, как вообще такое могло с ним повториться, он даже подергал крыльями, словно проверяя, работают ли они – что в этот раз с ним сделали? Ведь все прекрасно было!  – Видишь ли, в этот раз все выглядит сложнее, – вздохнул Дазай. – Чтобы я смог что-то сделать, придется сбрить часть твоих локонов, иного пути нет.  – Ты совсем… Ах ты скотина блохастая! – Чуя херачит ему кулаком по груди, и пусть больно, но Дазай нагло смеется. – Подыму в небо и сброшу вниз за такое! Тварь!  Ладно, шутка была глупая, но то, как этот тэнгу в очередной раз купился – Дазай не может на это налюбоваться. Чуя и его наивность – ему самому такого не хватает, а тут с избытком, и так подслащивает его жизнь… Чуя ругается, он очень возмущен, а еще, кажется, возбужден, насколько Дазай может чувствовать, но прежде ему хочется спросить кое-что важное, чтобы ласкаться потом уже можно было с чистой совестью, погасив все мысли в голове.  – Эй, успокойся, птичка, – прижимает к себе его трепещущего и ждет, когда крылья перестанут колошматить воздух. – Ну? Чуя, ты думал о том, что будет дальше? Ты здесь прекрасно устроился, но мне хочется все же быть ближе к земле.  – У меня была одна мысль, – Чуя мгновенно среагировал на его слова, он сел прямо на задницу, разведя ноги и притянув к себе Дазая, дернув при этом за ухо. – Выслушаешь? Только без твоих шуток! – кицунэ закивал – ну, как – слегка кивнул, чтобы больно не было – ухо все еще было в плену. – Ты только не зазнайся: я хочу еще немного побыть в уединении с тобой, здесь или в том месте, где ты обосновался, но не жить. Ты видел, как сейчас изменилась жизнь людей? Их города? Очень большие и высокие города, шумные, разросшиеся до гор и лесов. Я хочу жить там. Не обязательно быть вечно тэнгу, я хочу по-другому, хочу посмотреть, как у них там, рассмотреть внимательно и остаться, а не просто время от времени появляться и наблюдать. Я давно думал об этом. Многое ведь вокруг поменялось. И я решил, что когда найду тебя, то хочу уйти к людям. Если ты пойдешь со мной.  Дазай внимательно изучал его, в который раз дивясь тому, как он вырос. Взрослый балбес – это мнение незыблемо, но вполне самостоятельный ёкай. Но все еще нуждающийся в лисе, что нашел его.  Кицунэ не особо любил людей. Много нехорошего о них думал, но и находил в чем-то любопытными, а еще соскучился по своим проделкам. И да. Он ведь примерно представлял себе, как поменялся людской мир, и был тоже заворожен отдаленными видениями – природное лисье любопытство никуда не делось, но в апатии не хотелось придаваться ему. А теперь Чуя зовет его туда. И Дазай просто ухмыляется в ответ.  – Куда хочешь. Куда позовешь.  У Чуи непроницаемый вроде как вид, но крылья выдают его, да и ему без разницы – Дазай поддается, когда его притягивают к себе. Снаружи дует, но Чуя крепко его обнимает – так что все остальное терпимо. Как странно все сложилось: маленькое создание выросло, но не забыло подаренного тепла. Целует сейчас почти невинно, а вот глядит – страх берет. Приятный страх, достойный древнего лиса.