Под золотым покровом цветущие азалии

 – Сакэ?  Дазай отодвинул предложенную чашечку масу, облизав будто бы уже пропитанные сакэ губы. Лисица, что с самого его прихода пыталась хоть немного усладить лиса, лишь хмыкнула и чуть отодвинулась, сделав несколько глотков. Дазай глянул на нее одним глазом, тем, что не скрывали повязки. У нее тоже пропало всякое настроение его завлекать, сидит скучает, помахивая своими пятью красными хвостами.  – Раз уж появился здесь спустя столько лет, мог бы и проявить хотя бы видимое внимание, – все же добавила она.  – Я просто искал, чем бы развеять скуку, но у вас тут мертвее, чем на заброшенном кладбище, – Дазай даже не пытался казаться вежливым – говорил, что в самом деле думал.  – Тогда проваливай, Дазай, – она стрельнула с хвоста огоньком в его строну – шипучка проскакала по его хакама, да погасла, не причинив вреда. – И без тебя этой ночью тут все шарахаются, тратишь только мое время.  – Какая ты ворчунья, Кинуко-тян! – проныл Дазай, дергая ее за высунувшуюся из-под кимоно ногу, из-за чего лисица недовольно прижала к голове ушки с кисточками и прищурилась, словно готовилась вцепиться ему в лицо и выглодать видневшийся глаз. А она могла, Дазай в этом был более чем уверен. – Между прочим, я к тебе ведь не с пустыми руками ввалился.  – Ладно, твоя правда, та печень была вкусная. У кого выдрал? Мне показалось, это была какая-то женщина.  Дазай лишь хмыкнул – Кинуко, словно вспоминая вкус, облизала пальцы, однако даже это не могло спасти его от того, чтобы не быть посланным отсюда к чертям.  Зараза ты, Кинуко-тян! Что еще мог Дазай подумать? Но ему уже действительно опротивело чужое общество, поэтому он быстро покинул эту темную обитель ёкаев, постаравшись уйти совершенно незамеченным.  Путь лежал домой, далеко, и можно было бы добраться быстрее, обернись он лисом, но Дазай избрал прогулку по темному лесу в качестве того, что немного развеет его хандру в эту ночь, раз уж чужое общество не способно его развлечь.  Торопиться особо некуда, Дазай брел и раскидывал по пути огоньки, преследуя коварные цели: если где-то задержавшийся в дороге путник наткнется на такой вот огонек, то неминуемо будет увлечен его светом, и заведет тот его в чащу, откуда не будет шанса выбраться, и принесет потом этот маленький кусочек коварного лисьего огня весть об еще одной заблудшей сгубленной душе. Дазаю не жалко их, ему без разницы. Все кицунэ так развлекаются, когда больше не видят смысла в чем-то еще.  Несколько суток в пути без отдыха, и он вышел на узкую каменистую тропку, что вела в глубокую чащу, за которой скрывается то, что осталось от небольшой деревеньки. Люди начали ее покидать еще до того, как в эти края пришел недобрый кицунэ и разогнал всех окончательно. Теперь эти заброшенные домики стоят здесь в грусти и во власти кицунэ, что облюбовал их из-за закрытости территории. Дазай прорыл здесь для себя туннели, чтобы можно было подальше ото всех укрыться, под самую землю, но редко кто рисковал заходить в его владения, а если ступал, но умирал мгновенной смертью в огне, так что он мог спокойно проводить время и на открытой местности.  Первое время Дазай, испытывая уже вросшую в него привычку видеть цветы, пытался что-то тут заставить радовать душу, но ни камелии, ни тем более так прикипевшие его глазам азалии цвести в этих краях не намеревались, а то и вовсе умирали сухой смертью. Кицунэ злился, но даже магия не помогала, и он оставил это пустое занятие.  Как всегда, вокруг тишина – но ухо кицунэ легко улавливает звуки, которые раздались где-то совсем отдаленно, и он замирает – крылья рассекают совсем легко воздух. Дазай садится под навесом крыши, щурясь от очередного неинтересного ему рассвета, но вглядывается – вдалеке замечает темную точку, и едва та приближается к нему, он вытягивает руку, позволяя ворону зацепиться лапками аккуратно за ткань его кимоно и удобненько так пристроиться.  Громкий «каррр!!!» Дазай трактовал верно:  – Только жрать и просишь. С чего ты, дурная птица, вообще решил, что можешь тут у меня питаться? То, что я тебе не подпалил хвост – это просто моя лень! Толку от тебя, глупый птиц, никакого!  Однако Дазай отдает ему запасы сушеной рыбы, и ворон вцепляется в добычу так, будто это его изначальная собственность! Соскочив с руки, он схватился за край солидного такого куска лапой, взмахнул крыльями и отскочил подальше, зная подлую натуру кицунэ, который может помешать его трапезе. Больно надо. Дазай отвернулся, будто его не интересовало то, как эта птица разделывает его запасы.  Выждал пару минут, оглянулся через плечо. Ворон тоже поднял голову и предусмотрительно, прихватив еду лапой, отскочил подальше. Выучил повадки лисы, посмотрите-ка! Знает, что Дазай со скуки может пальнуть в него огоньком, правда, ни разу так и не поджарил. Ну, Дазай просто не был любителем воронятины на обед, даже поджаренной, гадость еще та, поэтому прибить эту птичку он мог лишь забавы ради, но – лень.  Оставив ворона уже спокойно глодать кусок, Дазай нырнул в дом, пробравшись в самую темную его часть, где были разложены циновки. Стоял запах рисового вина – надо же, что-то еще от него осталось – и он, завалившись, наполнил напитком масу, тут же смочив губы. Прежде вкус был приятнее, но все лучше, чем та дрянь, что предлагала ему Кинуко. Вечно у нее подается всякая дешевка, но вовсе не ради выпивки к ней шатался иногда Дазай, да и не ради своих похотливых развлечений, а просто с этой стервозной и в то же время ласковой лисичкой было легче всего, но это короткий срок, а потом он снова начинал скитаться, пока не возвращался в этот свой мрачный и полный теней дом.  Ворон каркает снаружи. Обычный ворон, не ёкай, бесполезная тварь, хотя глупой, наверное, все же не назовешь. Мешает слушать перешептывания растений, которые лучше всех знают, что задумала природа на день грядущий, а то и на месяцы вперед.  – Не заткнешься, поджарю и отдам Кинуко!  Птица что-то там отвечает, впрочем, откуда ей знать Кинуко? Ворон почти не покидал этих мест, чаще всего обитая вблизи Дазая, чему тот изначально активно сопротивлялся.  Когда эта вечно каркающая тварь задумала поселиться тут, Дазай был категорически против! Во-первых, он первый сюда пришел и выжил жалких людишек, бегая по ночам среди их домов и распугивая! Вид обмотанного бинтами девятихвостого лиса их страшил! Разбежались быстро! А вот пернатая черная гадость не особо обратила внимание на его устрашающий облик. В общем, провал. Далее – Дазай просто не желал с кем-либо делить свое новое жилье, и уж с грязной птицей, чьи более крупные сородичи без капли доблести и совести оставили на нем зажившие давным-давно, но все еще въевшиеся в память раны. Что там еще, какие аргументы против? Все против, Дазай не хотел, чтобы его кто-то беспокоил. Но птице было плевать. Она не реагировала на его огни, попытки спалить ее. Просто взлетала, а потом возвращалась. Дазай решил уничтожить гадину хитростью, попытался заработать ее доверие, а потом уже коварным образом убить, в конце концов, перед кем тут еще демонстрировать честность и доблесть? Но пока возился с тем, чтобы привлечь к себе поближе ворона, уже как-то и попривык к его раздражающему обществу. Вот птичке и повезло – теперь летает тут да пристает к Дазаю.  Он растянулся на циновке, пошарил руками, дернулся, оглядевшись. К стене было скатано легкое одеяло, которое больше служило мягкой подстилкой, нежели источником тепла для лиса с его пушистыми хвостами; Дазай ныряет рукой под него и вытаскивает оттуда несколько черных перьев. Длинные крепкие – кицунэ ведет краешком перышка по лицу, прикрывая глаза и ощущая мелкую дрожь, охватившую тело.  Эти перья… Таких не бывает у обычных птиц. Это перья из крыльев ёкая. Он собрал их в том месте, где прежде было его пристанище. Дазай собрал все перья, что выпали из крыльев Чуи. Омерзительная сентиментальность для кицунэ, но кто узнает? Разве что ворон, что каркает снаружи.  Он отнимает перышко от лица. Слегка мнет его пальцами, можно попытаться сломать – оно же на самом деле хрупкое, как всё, что вокруг, как чувства людей, что омерзительны ёкаям. Дазай считал их противной заразой, что может зацепить и погубить, словно цветок, что выглянул из-под земли по весне, а весна в тот момент повздорила с зимой, и снег в отместку на прощание снова укрыл все, погубив хрупкое создание.  Дазай зажал кончик пера губами. Сколько уже лет прошло? Кицунэ не замечают течения времени, но сейчас оно почему-то приобрело свою значимость, стало очевидным до отвращения, ничего хуже в жизни Дазая не было, чем это время, что тянулось… Он все пытался понять, почему оно так тянется, ведь ответ должен существовать, и Дазай заупрямился, он должен был его найти, но тот не хотел показаться, пока не пришлось признать одну важную истину, из-за которой кицунэ очень обиделся на самого себя.  Унизительно, но Дазай и не думал, что его это коснется. Он скучал. Безумно, до боли во всем теле, до тупого переживания и сковывающей грусти скучал по Чуе. Чувство, которое никогда прежде не посещало, внезапно явилось, словно накопленное за века его жизни, громоздкое для одного тела, гнетущее… Как можно было до такого докатиться? Кицунэ томился по тому, что должно было быть для него чуждым, и что-то ни одно заклинание не спешило помочь Дазаю снять эти оковы. Был даже момент отчаяния, когда он внезапно изменил своим принципам и готов был уйти в небесное услужение, приняв все бремя своей золотой сущности, и стал призывать Инари, чтобы забрала его к себе, но богиня не отозвалась. Быть может, так давала понять, что он упустил давным-давно свой шанс, и хотела, чтобы он мучился теперь там, где и пожелал быть. Дазай только вот без понятия теперь – где это, где он должен быть. Все миры теперь – растекшаяся краска.  Он спрятал перья обратно под одеяло, к остальным другим, и выбрался наружу. Ворон кружил над мощными кедрами, время от времени выдавая свое важное «каааррр!!!», а Дазай только и мог плеваться от собственной сентиментальности, глядя на то, как эта птица своим телом рассекает воздух.  Кицунэ на память не жалуются. Кицунэ помнят все. Дазай не мог забыть. С момента, когда притащил к себе маленького тэнгу, который быстро и нагло облюбовал его хвосты, до самого последнего дня, пока эти проклятые твари не забрали его. Дазаю пришлось затратить много сил, чтобы залечить раны, нанесенные напавшими на него тэнгу… Рубцы уже давным-давно зажили, исчезли, как и следы Чуи за это время. Дазай мог и далее бесконечно, стирая лапы, бродить среди гор, забираться туда, куда кицунэ в здравом уме не полезет, но без толку. Как без толку были его гадания и заклинания. Он убил тогда несколько тэнгу, включая вожака, но это не стало для Дазая утешением. Он не смог оставаться в том месте, сжег там все вместе с останками тэнгу, а потом жалел: вдруг бы Чуя вернулся…  Если бы он хотел в самом деле вернуться…  Дазай глянул на ворона, который стал снижаться, и вытянул руку. Птица послушно спикировала, уселась и нагло клюнула его в запястье, попытавшись содрать повязку.  – Вот вечно ты так! – Дазай шуганул ворона, но тот, отлетев, потащил за собой длинную ленту. Она была плотно обмотана, так что птице не хватило сил ее содрать, и пока Дазай сидел себе тихо, уперевшись руками в старые доски, ворон так и скакал вокруг него, перепрыгивая через хвосты и хватая то и дело потрепанную ленту – Дазай уже даже не мешал ему. Будто устал от всей своей жизни, растянулся на досках, разглядывая то темнеющее, то светлеющее небо.  С каждым наступлением осени Дазай терял к ней все больше любви. Раньше эта пора всегда привлекала кицунэ, окрашиваясь постепенно в цвета, радующие глаз, сумерки растекались быстрее – темнота густела, и наступало время ёкаев, а теперь же периоды, когда темнело раньше, не могли принести былой радости: спящий днем чаще всего кицунэ, продирал глаза в потемках, и ворчал про себя, жалея, что к его убежищу совсем не подходят враги – вот бы он тогда отвел душу, загрыз бы кого! Давно он не вел себя, как завещали дикие предки, клыки ныли, желая крови, желая вгрызться в чью-нибудь сочную печень, но Дазай мог лишь лениво клацать зубами – такие вот привычные желания внезапно утратили для него смысл, хотя Дазай отчасти понимал, что все это лень, она, сволочь, родимая, но ее рождала апатия, которой он предавался, помня о том, что есть в этом мире вещи и поважнее его диких заскоков, а он эту самую вещь не уберег.  Прекрасно, чувство стыда и позора пожаловало. Теперь все вокруг бесит куда сильнее. В такие вот моменты он и бежал куда-нибудь в сторону Кинуко.  – Что ты каркаешь? – Дазай дремал снаружи, укутавшись в хвосты и наслаждаясь внешней прохладой. Ворон сидел на крыше полуразвалившегося дома напротив, затем сорвался с места и куда-то удрал.  Прекрасно, Дазай был уверен, что так ворон высказал ему свое отношение относительно его общества. Ну и черт с ним. А он вставать не будет. Лень.  Птичка вернулась только через пару дней, притащив с собой ветку диких ягод, которые Дазай в округе прежде никогда не видел, и ему даже стало любопытно, насколько далеко эта тварь решилась слетать.  – Дай посмотреть, – он попытался перехватить у него добычу из клюва, когда ворон бесцеремонно пристроился рядом с сидящим под навесом кицунэ, прячась от дождя. – Дай! Ах ты! – конечно, его клюнули довольно больно в руку, зато ягодки выпали на циновку. Ничего интересного. Бывало, ворон, который стал пропадать гораздо чаще, притаскивал что полюбопытнее. Особенно из мира людей. Дазай знал, что тот меняется, ощущал порой даже на себе то, как люди стали с меньшим доверием относиться к пугающим их ночным монстрам.  Ему бы выбраться из лесов, посмотреть поближе, что там изменилось, а не гадать, да Дазай каждый раз лишь только думает о том, что надо, но продолжает сидеть тут, словно в засаде, только засада на самого себя, сам себя загнал и теперь сидит – не выпускает. И компания у него соответствующая – вредный ворон… Дазай глянул в его сторону. Ага – тот уже удрал куда-то. Неблагодарная тварь, впрочем, он ничего Дазаю не должен, но все равно как-то обидно.  Дазай развалился на спине, раскинув руки и ноги в стороны, слегка помахивая кончиками хвостов, разбрасывая мелкие искорки, которые сейчас походили на светлячков. Они взлетают – сам не верит, что такую красоту творит, только показать даже некому.  А, ну да, блудная тварь вернулась – Дазай сквозь огоньки глядит на то, как ворон порхает высоко в небе, постепенно снижаясь, надо же как красиво он это делает – о, Дазай, кажется, докатился почти до того, что признал, что есть существа не менее грациозные, чем кицунэ.  Дазай моргает не скрытым повязкой глазом слишком часто, ему кажется, что идеальное зрение решило немного его побесить, хотя прежде не наблюдалось такой подставы, и кицунэ сначала садится, а потом все же поднимается, выходя на открытое пространство, где деревья не загораживают темнеющую синеву неба. Дазай так и стоит, не издавая ни звука, просто задрал голову – смотрит, прижав уши к голове, хвосты безвольно лежат на земле; ворон сидит недалеко на ветке вне поля зрения и как-то больно радостно каркает, но Дазай пропускает это все мимо ушей, а потом все же вытягивает руки навстречу тем, что тянутся к нему, и жутко страшно, когда ноги отрываются от земли, но это тоже все уходит на задний план, когда он, уверенно полагая, что наконец-то спятил, смотрит прямо в ухмыляющееся лицо Чуи, которое будто бы даже не изменилось, и он не поймет, когда успел впасть в бредовое состояние… Вообще не уверен, что его не поразило каким заклинание или ядом и он в самом деле видел зависшего в воздухе Чую, что это нелепое и в то же время совершенное создание природы сейчас в самом деле спустилось к нему с небес и коварно схватило за руки, подняв за собой в воздух!  – Где ты шлялся, придуршный?! – ох, боги, что создали этот свет, вы правда создали эти чувства, что рождаются, когда его крепко тянут за собой?! – Поставь меня на место!  – Так и знал, что ты по-прежнему слабак и боишься летать!  Дазай бы огрызнулся в ответ и вообще дал бы ему хвостами по губам за такое, но он не в том положении и вообще не особо верит в то, что происходит, а Чуя слишком уж довольный, пугающе; он ухмыляется коварнее в ответ и крепче притягивает к себе Дазая, заставив его обхватить себя за шею, и взмывает в воздух, под самое небо, под звезды, с бешеной скоростью, что у кицунэ дух перехватывает, и он сам вцепляется в него, зачем-то все еще недоверчиво греша на безобидного ворона за эту иллюзию.  – Страшно? – доносится голос Чуи сквозь шум, Дазай, вжавшийся носом ему в шею, скорее почувствовал этот вопрос, и даже разозлился: как этот гаденыш посмел предположить, что ему страшно?! Но обхватить покрепче не помешает – Дазай понятия не имел, чем закончится для него этот первый и столь спонтанный для него полет. – Если страшно, скажи, – не унимается Чуя, но нет, Дазай упрямый, он не покажет ему! Ни за что! Какая вообще разница, страшно или нет – тэнгу куда-то тащит кицунэ – это куда страшнее! Что за черт?!  Чуя же вдруг зависает в воздухе, удерживая сползающего вниз Дазая, который зажмурился, не желая видеть, сколько там придется лететь камнем до земли – черт, посмотрел! Ужас какой, просто ужас! Нет! Кицунэ никогда не будут оторваны от земли, назад, нахер надо, так высоко, далеко, вниз! Верните его вниз, что за позор – быть в небесах!  – Дазай, признайся уже, что соскучился, не молчи! – Чуя будто бы и не замечает его паники! И пусть не думает, что Дазай так крепко в него вцепился, потому что скучал или ему страшно! Кицунэ себе-то не хочет признаться, что тут все сплелось в одно, хотя первое, наверно, заставляло его хвататься за Чую больше, чем просто то, что его утащили так высоко. – Признайся, эй! – Чуя заставляет его глянуть себе в лицо.  – Какая бесцеремонность! – упрямо цедит лис, задыхаясь от слишком уж большой волны эмоций – он вовсе не готов был сегодня быть укрыт цунами! – Ты все такой же балбес, Чуя!  А тэнгу вместо попытки отбиться от совершенно несправедливых наездов, слегка меняет положение в воздухе, полагаясь на свои крылья и ловя воздушный поток, из-за чего у Дазая снова все тело вздрагивает, он хочет в который раз возмутиться тупостью тэнгу, но тот уже целует его прямо в губы, целует так, словно совсем взрослый мальчик, и Дазай не может – не может просто этого осознать, потому что во всех его внутренних грезах… Во всех его грезах Чуя был желанной, но тенью, потому что пока тот был рядом с ним, кицунэ и думать не смел о чем-то подобном: это же ребенок, даже если он вроде как вырос, что бы там себе ни придумал – Дазай усмирял все свои чувства, уверенный, что это правильно. Он не считал себя его учителем по духу, не считал, что должен вести за собой таким образом, привязывать к себе, лишая возможности обратить свой взор на кого-то еще, не говоря уже о том, что они были из разных стихий.  И время шло – Чуя оставался все таким же и в его белых снах, что длились так долго и отвратительно одиноко, Чуя все еще был тем нежным ребенком, что возился вблизи него… А теперь он – развратный тэнгу! Что творит с его ртом, завладевает им полностью, и стонет в него, когда Дазай чисто из принципа решает показать, как бы он хотел с ним целоваться, на грани той самой нежности, которую когда-то не дал ему.  Дазай чуть приоткрывает глаз – видит вокруг лишь внезапно слишком близкие звезды – хоть прям тут гадай по ним, но у него кружится голова от высоты и от Чуи, что так сладко целуется, дорвавшись наконец-то.  – Уронишь меня, прибью потом! – ворчит Дазай, когда его безостановочно чмокают то в щеку, то за ухом. Чуя держит его крепко, да и сам он вцепился в него мертвой хваткой, но возмутиться лишний раз не помешает.  – Не уроню, – обещает он, и Дазай с подозрением так на него смотрит: почему не огрызается в ответ, как обычно – его снова чмокают в губы, на миг задержавшись на них своими, такими мягкими и припухшими, что хочется схватить, но Дазай просто приоткрывает рот от какой-то глупой растерянности, в тот момент когда Чуя – будто просто внемлет такой их внезапной подзвездной близости, а потом Дазай готов чуть ли не орать от бешеной скорости, на которой тэнгу взмыл еще выше и куда-то помчался, таща его с собой.  Дазай хоть ощущал себя очень важной ношей, но легче ему от этого не становилось. Пока они целовались, он вроде как сходил с ума от внезапной близости Чуи, от просто внезапного Чуи, от противоречивости, что все еще его не покинула, и вообще он был уверен, что это все ему должно мерещиться, и он просто забыл, как наелся тех странных грибов, что росли недалеко на полянке, правда раньше они не приносили видения о Чуе, так, всякого рода иную ересь, но мало ли – повезло, но черт, не отпускало! И Чуя не отпускал, и хватит уже сомневаться в его реальности!  – Откуда ты…  Больше не получается ничего произнести, и Дазай просто зажмуривается, цепляясь за него крепче, а затем превращаясь в небольшого лиса, понимая хмык Чуи как одобрительный – так удобнее его тащить; Дазай внимает тому, кто так бережно сейчас обращается с ним, прислушиваясь, как крылья режут воздушные потоки, и в свое удовольствие чувствуя напряженное тело, а еще зачем-то вспоминая, как катал на себе маленького Чую, ругался на себя за то, что один раз устроил ему такую поездку, и он стал проситься еще, а отказаться у Дазая не получалось – тэнгу умел напирать, мелочь… И сейчас мелочь!  Когда кицунэ таки решается определить, в какую они сторону движутся, то с волнением осознает, что дом остался уж очень далеко позади. Во мраке очертаниями темнеет вершина Фудзисан, а вокруг горы пониже, но тоже солидные, и Дазай ощущает четко: его тащат в воронье логово.  Уже поздно ведь думать о том, что с ним станет в убежище тэнгу? И сколько их там? Дазай подобрал хвосты к себе ближе, чувствуя холод гор, к которым они приближались, Чуя начал снижаться; крупная каменная крошка покрывала неровный бугристый рельеф, лежал местами уже снег – здесь почти пахло зимой. Растительность ужасно скудная, Дазаю не нравится это место – нет леса, но Чуя быстро перелетает небольшой хребет и снижается в узкую естественную расщелину, куда сложно подступиться, если ты не умеешь летать.  – Ты там не уснул? – Чуя мнет ему уши, и хочется сильнее ему подставиться, всем телом отдаться, но – черт, они еще не приземлились, и даже рядом с Чуей о таком не забудешь!  Его не выпустили, пока ноги тэнгу не коснулись земли, но и потом не сразу отпустили: Чуя прижимал к себе лиса: он потерся о его шерсть щекой, а потом все же позволил обратиться, и Дазай теперь, когда оба уже твердо стояли на скалистой поверхности горы, по которой ползал ночной туман, мог расслабиться.  – Как был мелким – так и остался, – не мог не поддеть Дазай, глядя на Чую по-прежнему сверху вниз, за что едва не получил под ребра, но увернулся, предвидя эту атаку, и Чуя приподнялся слегка над землей, но не для того чтобы повторно атаковать – он хотел взглянуть на Дазая, хватая его опять за руки, и тот быстро сделал шаг назад, испугавшись, что его снова хотят поднять в воздух.  – Хватит с меня пока что полетов, – кицунэ отвернулся, мол, это вовсе не из-за того, что ему неприятно ощущать под своими ногами пустое пространство, – не выпендривайся тут! – он все же смотрит на него так и зависшего над ним. – Замри, дай хоть разглядеть тебя, – Дазай сдается под напором собственных желаний и увядающей тоски, когда сам протягивает к нему руку – а на лице Чуи торжество, и он подставляется, когда рука тянется к его волосам – тянут к себе немного грубо – Дазай хочет рассмотреть его, оценить, дергает на себя, заставляя приземлиться, хватает за щеки, сдавливая их пальцами, на что Чуя кривится, но не вырывается.  – Я тебе не товар, чтобы ты так меня осматривал.  – Мало ли тебя попортили, придется приводить в порядок, – Дазай даже зубы его решил проверить, из-за чего едва не лишился пальцев – ловкость спасла. Он обиженно глянул на тэнгу, взяла его за острый подбородок, приподняв и еще раз внимательно изучив. – Ладно, сойдешь.  Дазай отпустил его, но Чуя не шевельнулся, так и таращился на него с вызовом. Дазай не мог не проникнуться тем, что этот тэнгу всегда смотрел на него так: без всякого страха, словно ожидал каких-то действий, к которым он будет, несомненно, готов. К чему сейчас он готов?  – Давай, твой черёд, – он улыбается, тьма слегка смазывает его заостренные черты лица, но Дазай, как и любой прирожденный охотник, высшее, как он всегда полагал, существо на этой земле, отлично видит, и любуется, честно, теперь открыто любуется вороном, касается совсем легко подушечками пальцев его щеки и губ, будто проверяя на мягкость, а потом с порывом, с жаром, как хотел, но не думал об этом, целует его, приветствуя уже теперь в свою очередь.  Ему не надо напирать, чтобы доставить удовольствие, он лишь слегка всасывает в себя язык Чуи, из-за чего тот хочет глубже, чувственнее, только Дазай не пускает его, но не менее возбуждающе касается его губ, разрывая то и дело поцелуй – голод должен оставаться всегда, он разогревает жар сильнее, уж кицунэ ли это не знать, хотя, признаться честно, сложно сдерживаться, когда прежде не знал таких ощущений и долго не был с тем, с кем желал их разделить.  – Я искал тебя, – негромко говорит он Чуе, подтягивая его к себе и целуя его шею, пока он прижимается к нему, ткнувшись лбом в плечо и вспоминая, каково это, когда острые коготки лиса почесывают спину между крыльями. Тэнгу реагирует одинаково: что сейчас, что тогда, лишь цепляется крепче за Дазая. – Правда искал! Не получилось найти…  – Я знаю, – Чуя складывает крылья на спине, позволяя себя обнять и прижать к груди. – Тэнгу позаботились о том, чтобы ты не нашел, а я не сбежал. Но ты, скумбрия, мог бы и не уходить никуда с нашего места! Мне бы потом не пришлось рыскать всюду, чтобы тебя отыскать, тупой Дазай!  Лучше бы Чуя это не говорил. Потому что это подтвердило его вечные мысли о том, что зря он тогда ушел из старого храма. Ведь предполагал, что есть маленькая вероятность того, что Чуя туда вернется, и при желании он бы легко мог восстановить свой дом, но Дазаю стало неуютно в том месте, когда не стало там Чуи, и он решился после долгих споров с собой уйти, заплутать и, может, даже забыть. Да, забыть – он рассчитывал на это, да не получилось. Чуе он не хочет сейчас рассказывать обо всем, и просто позволяет ему себя ругать.   – Теперь ты меня не отталкиваешь, да? – Чуя бесит своей прямолинейностью, поэтому Дазай просто закрывает ему рот ладонью и утыкается носом в волосы. Его пытаются куснуть за пальцы, но Чуе коварно зажимают нос, и тот бурчит недовольно, вырывается, а потом тащит Дазая за руку. – Пошли покажу, где мой дом.  – С этими тварями, что тебя утащили? – Дазай все еще насторожен, он вроде бы не чувствует тут посторонних, он уже никому не доверяет. Разве что только Чуе, что ведет его прямо к расщелине, где виднеется скрытая пещера.  – Я бросил их, как только представилась возможность. И нашел себе это место, а потом стал искать тебя, – они толком не вошли даже в пещеру, как Чуя разворачивается к нему и тянет руку, чтобы схватить за лисье ухо, мнет его безнаказанно, а потом опускает руку ниже, касаясь повязок на глазу Дазая, берет за кончики пальцев, разглядывает его и начинает разматывать, желая посмотреть, что там под шершавой тканью, стянув первым делом ту часть, что была на голове. Он прищуривается с настороженным видом, а потом трогает веко, заставив Дазая зажмурить совершенно здоровый глаз. – Для чего ты это носишь?  Дазай не удостаивает его ответом, лишь сцепляет его пальцы со своими, проходя дальше, но его как-то мало интересует жилье Чуи – он смотрит на него самого, впервые очень болезненно осознавая, сколько времени провел без него, и теперь еще сильнее его добровольная и всегда приятная уединенность стала ему отвратительна. Он дернул Чую на себя, обхватывая руками и окружая их трескучим пламенем, вжал в свое тело и прижался своей щекой к его.  Ёкаи совершенно не понимают, как следует показывать свои чувства друг другу, ведь это человеческая область деятельности, отвратная, низкая. Неизведанная. Дазай ощущает себя глупо, поддаваясь таким вот порывам, но Чуя принимает их, кажется, – значит, наверно, все так и должно быть? Все как-то неумело, как-то странно, но на самом деле кицунэ просто не может поверить, что он чувствует рядом с собой Чую, а не только пустое и привычное дыхание природы, что было до него.  – Я правда искал тебя, – повторяет Дазай, поддаваясь, когда Чуя тянет его опуститься на пол, часть которого укрыта циновками. Надо еще что-то сказать, оправдаться, но Чуя что-то не особо желает то слышать…  – Лучше послушай, что я расскажу тебе, – Чуя не отпускал его руки, сидя на коленях, он кажется каким-то непривычно взрослым, Дазай не может это не признать, но в то же время почему-то вспоминает, как маленький ворон сидел вот так же перед ним и ни в какую не желал постигать обучение, будь то попытка научить его каллиграфии или банальное использование палочек, чтобы движения выглядели изящными и красивыми, тэнгу не мог усидеть, вскакивал, за что получал, но это его не останавливало. Чуя и сейчас елозит, но теперь для него важно, чтобы Дазай сам не сдвинулся с места и выслушал. – Я хочу тебе рассказать, что было, когда меня забрали. Черт возьми, обидно, но то, что ты смог убить О-Тэнгу, в дальнейшем никак мне не смогло помочь. Они забрали меня в горы и заперли.  Дазай окинул его взглядом. Он чувствовал. Всегда чувствовал. И особенно сильно после снятия той метки с Чуи, что тэнгу ему попался способный, но узнать, в чем состоят его способности, не представилось возможным, даже его гадания не могли подсказать. Он чуть склонился к Чуе, заводя руку ему за голову и нащупывая место, где некогда был тот иероглиф, что он разгадал правильно, и Чуя кивает.  – Эта метка на самом деле была призвана не просто сдерживать меня, а сдержать и то, что внутри. Воины тэнгу, призванные служить своей стае, рождаются сосудами для мощной силы. Мою они называли Арахабаки, и ее берегли, и ее искали, и не я совсем им нужен был. Они хотели попытаться изъять эту силу, а от меня потом избавиться, считая испорченным, но черта с два у них получилось бы! Поэтому стали дурманить мне голову, чтобы вернуть в свою стаю, сделать снова своим. Почти удалось, но со мной не так ведь просто справиться, – Чуя злорадно ухмыльнулся, на что Дазай не мог не ответить похожим образом. Он уже догадывался о том, что он скажет дальше, аж жаждал узнать кровавые подробности.  – Сами виноваты. Идиоты. Они учили меня обращаться с Арахабаки, ума-то не хватило представить, чем это может для них кончиться! Я научился. Ха! Научился находить его в себе и пользоваться его способностями, которые более не были запечатаны. Черпая его силы, я смог избавиться от иллюзий, что они наводили на меня, а затем просто выждал момент, чтобы выпустить того, кого они так желали найти. Правда, это меня самого едва не угробило, но я не мог не рискнуть, – Чуя будто бы смутился из-за того, что в его расчетах пошло что-то не так, и он бросил странный взгляд на Дазая, но тот просто слушал, не собираясь давать никаких оценок. – Я… Я их убил. Не всех. Наверное, это отвратительно – трогать себе подобных, но для меня они были никто, а я для них лишь то, что можно было использовать.  – Не оправдывайся передо мной, Чуя. У кицунэ, знаешь ли, порядки тоже строгие, мы тоже не трясемся друг над другом, и в былые времена и убивать приходилось себе подобных.  – Я ко всему прочему еще и узнал кое-какие подробности того, почему я остался один тогда в лесу. Еще более отвратительно стало от их попыток изображать благородство в момент, когда они пришли к нам. Только вообрази! Этот тэнгу, что был со мной! Думаешь, что-то важное заставило его оставить меня и наложить ту метку, чтобы я не рыпнулся? Ни черта! Он просто поперся в деревню, где решил устроить разврат, да его там поймали, среди местных жителей оказались заклинатели, которые легко словили эту мразь. Церемониться с ним никто там не стал. Он бы и не вернулся за мной никогда, потому что его изрубили на мелкие кусочки, а знаешь, за что конкретно? – Чуя перекривился, словно его тошнит: – Он успел лишить некоторых местных мужчин членов, чтобы женщины смогли спать с ним! И с этим тупым ублюдком меня оставили одного! Жаль, его уже прибили, а то я бы сам это сделал.  – О, я всегда знал, что тэнгу грязные и мерзкие существа, хорошо, что тебя воспитал я!  – Мне неприятно это слышать от тебя, потому что я встречал и других, – голос Чуи прозвучал серьезно, но Дазай не собирался брать свои слова назад, его не волнуют другие тэнгу, ему достаточно только этого, и что он с ним. – Однако все, что с мной случилось, – из-за этого я более не мог оставаться в тех местах, к тому же едва ли меня там будут желать видеть не с пробитым сердцем, по крайней мере. С тех пор я обитаю здесь. Как тебе? Скрыто от посторонних глаз, сухо и уютно! Посмотри!  – Смотрю, – Дазай смотрел на него, пока что мало интересуясь тем, что его окружало. – Как ты меня нашел?  – Ворон, что живет у тебя, – Дазай не удивлен таким ответом, и только сейчас до него доходит кое-что, о чем он забыл, ошарашенный, когда едва разглядел Чую.  – Ты появился когда, в небе, ты… Не выглядел так. Хочу еще раз посмотреть.  Тэнгу, чуть ли не светясь довольством, словно оставил этот момент на самое сладкое, подскакивает на ноги и торопится наружу, где темнота еще не готова уступить свою власть свету, но и на таком фоне – взмывший вверх ворон, больше обычного, стремительно рассекающий воздух, способен заставить волнительно глотать слюни. Чуя уносится на такую высоту, что у Дазая даже на земле пусть и высоко в горах начинает кружиться голова, но он посылает вдогонку тэнгу свои золотые огоньки, удерживая их в руке, словно на нити, и Чуя устраивает с ними настоящую гонку, резвясь, словно котенок, который пытается поиграть с краем пояса хозяйки.  Огоньки вспыхивают на миг еще ярче и исчезают, а Чуя несется вниз, и Дазай наметанным глазом замечает, что сейчас он размером с обычного ворона, поэтому, хмыкнув, вытягивает руку, чтобы тот мог присесть, но эта хитрая пичужка игнорирует его руку и приземляется прямо на голову, тут же ущипнув за ухо.  – Зараза! Стал еще более вредным, чем был! – возмущается Дазай, вздрагивая от того, как всего лишь через мгновение давление на его тело становится тяжелее: Чуя уже человек, и он обнимает его со спины, зависнув в воздухе, щекочет шею своим носом, не зная, как еще выразить замучившее желание быть рядом.  Что было у богов в голове, когда они заставили своих созданий надолго разлучиться и жить друг без друга? Чуя если и задавался подобным вопросом, то сейчас для него это более не имело смысла. Его ноги по-прежнему не касаются земли, и он облетает Дазая кругом, а потом хватает за руку, завлекая обратно в пещеру.  – Скоро рассвет, – он смотрит Дазаю за спину, в ту сторону, где должны будут просочиться сквозь тьму первые прозрачно-серебристые лучи, еще не набравшие всю силу своего сияния. – Хочу отдохнуть немного. Долго пришлось тащить тебя.  – Чуя-кун, ты сам виноват, нечего было выпендриваться, – Дазай не может не поддеть его, но нисколько не упирается, когда они снова оказываются в скрытом темном пространстве. Где-то мелькает мысль о том, чтобы взглянуть на то, как в этих местах восходит солнце, но он не может потратить сие время на такие глупости, когда Чуя к нему вернулся: теперь он сам нашел его, и Дазай только сейчас сводит это все воедино и почти что гордится своим чувством провидения: ах, какой он молодец, что вернулся тогда, давным-давно, за этим бесполезным тэнгу!  Чуя, выпустив его, торопится в свое гнездо, где разложены на циновках футоны – спер, видать, как учил Дазай, заодно показав, как выбрать тот, что получше, и поудобнее. Вокруг были уложены, словно переплетены, ветви криптомерий, дерево источало запах, и Дазай догадался, что это такая магия тэнгу – поддерживать жизнь в том, что лишилось корней, но больше даже поразило то, что сюда были вплетены кусты таких уже привычных азалий, и цветы были полны жизни. Эта самая прекрасная магия, что видел кицунэ в своей жизни.  Дазай приближается к ложу, но прежде останавливается, поднимая с каменного пола черное перо. Чуя поглядывает на него, стоя на коленях, лишь хмыкает, но ничего не говорит на действия Дазая, а тот бросает перо, не видя смысла тратить на него время, и забирается в это странное воронье гнездо.