faker

      — вы хван хенджин?              юноша слышит женский голос и поднимает глаза, встрепенувшись.              — д-да, — торопливо отвечает он и поднимается со стула.              — можете проходить, — отвечает немолодая медсестра в накрахмаленном белоснежном халате с бланком в руках и показывает на дверь.                            хенджин никогда не любил больницы. настолько, что один вид их возмущал в нем чувство тревоги, а стойкий больничный запах вызывал позывы к рвоте.              он хорошо помнил, как лежал в больнице, когда ему было лет 8. он тогда слег с острым менингитом. его мучили лихорадка, высокая температура и рвота, а сознание было спутанным и туманным. но, несмотря на это, он помнит плывущую перед глазами одиночную выбеленную вип-палату и образы двух взрослых людей, которые бесконечно пререкались между собой — и мужчина, и женщина стремились взять опеку на сына в свои руки. или власть над сыном.                     одиночная палата, в которую он вошел сейчас, была менее роскошной, чем та, которую он помнит из детства. тем не менее все ненавистные ему атрибуты были на месте: вымораживающая белизна, от которой болят глаза, чистота, едкий химический запах, куча проводков, дурацкий, вечно пикающий аппарат и человек, безнадежно прикованный к кровати.                     — джи-ин-и… — шепнул тихий измученный женский голос.              хенджин всегда тонко воспринимал все окружающие его ароматы.       самое отвратительное в больницах — это вот этот стойкий, ничем потом не отмывающийся назойливый запах.              в отделении онкологии этот запах слышится еще отчетливее.                            когда медсестра закрыла за ним дверь, и он остался один на один с вечно пикающим аппаратом и бесконечно мучающимся человеком, он почувствовал себя маленьким и незащищенным.              в жизни каждого взрослого человека наступает момент, когда он вдруг начинает так странно, но явно чувствовать себя маленьким ребенком.              таким ребенком сейчас почувствовал себя хенджин.       то ли из-за страха и отторжения, которое он испытывал прямо сейчас.       то ли из-за детской щенячьей жалости и одновременно сожаления.       то ли из-за самого человека, которого он видел перед собой.              возможно, именно этот человек заставил его окунуться в детство.              — пожалуйста, милый, не молчи, — произнес натруженный женский голос.              хенджин собрал внутри себя все свое мужество и подошел ближе к больничной постели. обезображенное болезнью лицо женщины и полностью облысевшая голова навевали чувство назревающей паники, на которую он не имел права.              — хенджин-и…              хенджин сел на стул возле кровати:              — здравствуй, мама.                                                                                                  <…>              хенджин присел на корточки, несмотря на холод, чтобы приблизить свое лицо ближе к мордочке иччи, который все старательно намеревался его лизнуть. он зарывался пальцами в объемную шерсть щенка, пока продолжал слушать сынмина.              –… у нее обнаружили метастазы около недели назад, хенджин. это все поменяло. я понял, что нет времени тянуть.              хенджин поднялся на ноги и посмотрел в глаза сынмину.              — я знаю, хенджин, что ты не хочешь видеть ее. но я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. люди в такой стадии живут в среднем не более полугода. нет времени тянуть. я заставляю тебя, потому что знаю, что ты стал бы потом жалеть. а это то, что невозможно повернуть вспять.              — откуда ты все это знаешь? — тихо спросил хенджин, помолчав с минуту.              — ей больше не к кому было обратиться. только твой отец и ты… но ты ведь не брал телефон…              — отец?              — он оплачивал ей все лечение.              — сынмин… — хенджин потоптался чуть на месте и стремился спрятать взгляд. — спасибо.              сынмин коротко улыбнулся.              — пойдем вернем иччи домой. чувствую, феликс возненавидит меня.              — надеюсь, чанбин сможет его удержать если что, — хенджин усмехнулся. — феликс в гневе внушает страх. уж я-то знаю.                                                                                           <…>              — какой ты у меня красивый… — тихо говорила женщина, аккуратно поглаживая руку сына. делала и говорила она все чересчур осторожно и тихо, будто боялась спугнуть.              — мне всегда все говорили, что я твоя копия… — произнес хенджин и коротко улыбнулся.              — ну-у, не издевайся надо мной, — усмехнулась она. — я знаю, как меня изуродовал рак. мне страшно взглянуть в зеркало.              — глаза у тебя такие же. какими я их помню. они не изменились.              она улыбнулась, а те самые глаза ее вдруг начали стыдливо блестеть, и это было так откровенно заметно при ослепляющем флуоресцентном больничном освещении.                                                                                                  <…>              — у меня мама при смерти, — говорит хенджин феликсу во время перерыва, когда неделю спустя после той роковой ночи они шли по коридору университета.              феликс поперхнулся соком.              — ты нормальный, блять?!.. ой… прости. прости, пожалуйста, — он скривил смущенное выражение лица. — мне очень жаль… но ты нормальный, вот так запросто об этом говорить?!              — прости, — хенджин улыбнулся. — не парься, ликс. я много лет с ней не общался.              — и как это связано с тем, что твой бывший спиздил моего пса?              — сынмин мне это рассказал.              — пока что не вижу связи… что тебе поставили на экзе по логике на втором курсе..?              хенджин усмехнулся и развернулся лицом к феликсу.       они остановились.              — я не общался ни с мамой, ни с сынмином. когда мы с сынмином поговорили, он сказал, что ему нужно сказать мне еще кое-что важное. и он сказал, что мне нужно встретиться с матерью. я психанул. он попросил меня послушать его, но… истеричка поймет истеричку, не так ли? — хенджин подмигнул феликсу, а тот скорчил намеренно гиперболизированное лицо оскорбленного человека. — я психанул и ушел от него, и сказал ему больше не сметь заикаться об этом и не использовать мое доверчивое положение для таких тем. к тому же, он всегда знал, что эту тему мы не обсуждаем.              — и ему пришла идея в голову украсть иччи, чтобы выманить тебя и рассказать о том, что случилось с твоей мамой?              –… и взять с меня обещание, что я навещу ее. да, — подтвердил хенджин.              феликс глубоко вздохнул и устало потер веки.              — какие же мы все ебанутые…              — не поспоришь, — усмехнулся хенджин.                                                                             <…>              — ничего мне больше не осталось. лежу только и целыми днями думаю, — женщина усмехнулась, поглаживая хенджина за запястье. — вот бы только увидеть своего мальчика. вот бы только еще посмотреть на него. поговорить с ним. больше мне ничего не нужно.                     хенджин поговорил с мамой.       узнал о ее состоянии. о том, как проходило лечение.                     оказалось, она несколько раз проходила химию.       оказалось, что она практически поверила в то, что сможет победить болезнь.                     хенджин чувствовал, будто держит себя на какой-то привязи.       он старался лишний раз на нее не смотреть.       цеплялся за всякую возможность прервать этот непростой диалог — приносил ей воды, еды, стремился что-нибудь поправить или спросить, нормально ли она себя чувствует… хотя он понимал, насколько нелепо это может звучать…                            — эта мысль, что, — женщина более не могла сдерживать слезы. — что я закончу… и ты все еще… будешь злиться на меня… эта мысль так вымучивала меня… я… думала, что это страшнее, чем попасть в ад после смерти, — она медленно, отчаянно закивала. — я думала, что такой конец — это хуже, чем попасть в ад после смерти. — ее лицо скорчилось в болезненной муке.                                          от этих слов хенджин резко поднял глаза к потолку и стиснул брови так сильно, как мог — не помогло.              он заплакал. с всхлипом.       он ощущал это как нечто настолько постыдное, что закачал головой и зажмурил глаза пальцами собственной руки.              — хенджин-и… — ласковый голос и теплое прикосновение сухой руки.              — я не злюсь на тебя, мама, — выдавил он.              — ты не обязан этого говорить, — зашептала она.              он закачал головой активнее и посмотрел на нее, сжав ее руку в своей.              — мама, я не злюсь на тебя. я не злюсь. мам.              — хенджин-и, я тебя люблю.              — я тоже тебя люблю, мам.                     он обнял ее. ее тело ощущалось обессиленным, слабым; но теплым, родным, до ужаса знакомым. он узнавал ее запах. слабый и тлеющий, но это был ее запах.       он обнимал ее, плача и закрывая глаза, и в голове у него бежал он сам, маленький, в смешных штанишках с подтяжками, бежал с воздушным змеем в руке, кричал: «ма-а-ам! ма-а-м, смотли!» а молодая красивая женщина, которая вышла на крылечко домика, который стоял у него в голове, улыбалась, вытирала руки кухонным полотенцем и отвечала ласковое: «хенджин-и, сыночек, пойдем кушать!»              — каждый мой вздох был для тебя, хенджин…              — мама, прости меня… прости меня.                                                                                                                                     <…>              — да бля-я-я-я-я-ять… — выдает самое разочарованное на свете и отчаявшееся до крайней точки чанбин, когда слышит вдруг звонок в дверь.              феликс убирает свою руку с его паха, поднимает голову, которая потерялась где-то в области его шеи и довольно хихикает.              — смешно тебе? — чанбин стискивает брови. кажется, он сейчас заплачет.              — не дрейфь, здоровяк. нам пора ехать.              — пять… сука… месяцев… — чанбин стонет, смотря феликсу в глаза с таким выражением лица, будто тот вставил ему нож в спину. — я говорил тебе, что буду ждать столько, сколько потребуется, но, ликси… пять… сука… месяцев… — он почти скулит. — да меня так ни одна девчонка в жизни не динамила, как ты, ли феликс…              феликс смеется и утыкается ему носом в грудь:              — да все. хорош ныть. хани уезжает, квартира наша. просто дождись вечера. слышишь? просто подожди еще чуть-чуть, — он слегка сжал пальцами его бицепс, как бы вселяя надежду.              чанбин вздохнул:              — я уже никому не верю и ничего не жду…              феликс рассмеялся еще сильнее, в то время как дверной звонок стал звучать более усиленно и раздражительно.                                                               — у вас совесть есть? — говорит джисон с порога, когда феликс открывает ему дверь. — прямо в моей квартире, — как бы старается обличить.              — это уже не твоя квартира, братанчик, — феликс, не думая ощущать стыд.              — мне так страшно представить, во что вы превратите мою уютную конуру за три месяца моего отсутствия, — вздыхает джисон, заходя в квартиру. он начинает с сожалением и серьезностью поглаживать стены в своем доме и приговаривать. — прости меня, квартирка. прости, что отдаю тебя на растерзание двум озабоченным педикам, которые не могут удержать в штанах свой…              — можно подумать, в этой квартире до этого присутствовал кто-то другой, — возмущается чанбин, который выходит из комнаты в коридор.              феликс смеется:              — реально, хорош выделываться. квартирка всегда была и останется проклятой.              — как же мне жаль тебя, братишка, — говорит джисон, садясь на колени.              услышав посторонние интересные звуки, в коридор выбежал иччи, который за все это время вырос не то в красивую благородную лайку, не то в необъятное пушистое белое облако. но они все равно по привычке называли его щенком. — мне правда жаль, — он трепал пса за ухом. — крепись тут.              — да ну хватит спектакль разыгрывать, — феликс все смеялся. они с чанбином начали надевать уличную обувь. — мы опоздаем. пошли давай.              — ты правда бессовестный, — хан встает на ноги и смотрит на лучшего друга. — сначала кастрировать своего единственного сына, а потом заставлять его жить в однокомнатной квартире с тобой и твоим парнем, у которого тестостерон хлещет из всех щелей, — джисон с почти презрением посмотрел на чанбина, пытаясь не расколоться (не засмеяться). — и с тобой, у которого из всех щелей хлещет смазка. бедный пес.              джисон получил дружеский поджопник от феликса:              — эй!              — ты щас на поджопнике долетишь прямо до франции, — отвечает феликс. — сэкономишь на самолете.              чанбин прыснул.              — хорош языком чесать! пойдемте уже, — говорит чанбин, улыбаясь и держа в руках неподъемный чемодан джисона — выделывался перед феликсом.                                                                                    — а чан и сона уже внизу? — спрашивает феликс, когда начинает закрывать входную дверь после того, как они втроем вышли из квартиры.              — ага. наивный, — с досадой протягивает джисон. — я сначала поднялся к ним.              они нажали кнопку вызова лифта, и чанбин спросил:              — а чего они?              — они мне даже не открыли… — удрученно ответил джисон, тяжело вздохнув.                                                                      бан чан со своей девушкой выбежали во двор многоэтажного дома, когда рядом с тротуаром у их подъезда уже шумел заведенный черный автомобиль, а феликс, чанбин, джисон и хенджин накидывали друг другу варианты, что можно сделать с чаном, если из-за него джисон вдруг опоздает на самолет.              — премного извиняюсь. господа, прошу прощения. окажите милость, пардон-те. мне очень жаль, — начинает пороть чан. кажется, он запыхался.                                                 — пока-а-а, хан-и-и-и, — обнимает его девушка спустя пару минут и треплет рукой по спине. — удачи тебе.              — пока, малышка, — отвечает он. — пригляди за ним, — он бросает короткий взгляд на чана. — и советую тебе быть взрослой девочкой и не слишком полагаться на его ответственность. если ты понимаешь, о чем я, — они усмехнулись друг другу.              — ладно. привезешь мне что-нибудь из парижа?              — хорошо. привезу магнитик, — джисон напоследок подмигнул улыбающейся девушке и поспешил к автомобилю, потому что хенджин уже опустил окно своей машины и, нервничая, напомнил, что до вылета осталось менее двух часов.                                                                                           <…>              было начало марта, но неприятный докучающий холод не отступал.       люди кутались в свои черные пальто, а сам воздух казался серым.              даже пожухлая трава, которая по задумке должна быть зеленой, отдавала каким-то оттенком гнили и пугающей черноты.              хенджин задиристо подумал про себя, что не хватало еще, чтобы пошел дождь. стало бы кинематографично до тошноты.                                          на удивление, он не плакал.       он плакал, когда ему позвонили.       плакал, когда увидел мертвое тело, плакал по ночам.              но сегодня он не плакал.       он стоял ровно, словно восковая свеча, и все прятал руки в карманы своего длинного черного пальто.                     сынмин стоял рядом, словно телохранитель.       церемония уже подходила к концу, но хенджин думал, что дождется, пока уйдут все люди, чтобы постоять еще немного.              он удивился, что пришло немало людей. человек тридцать, не меньше. он улыбнулся про себя от этого. все они говорили, что она была прекрасным человеком.              говорили это в частности и весьма испорченные старением и сомнительным образом жизни, непомерно некрасивые женщины, к которым хенджин чувствовал неприязнь. несмотря на их добрые слова. несмотря на то, что они пришли попрощаться. хенджин давно не был маленьким мальчиком, поэтому прекрасно догадывался, откуда эти женщины знали его маму.                     священник еще продолжал говорить какие-то нудные слова из маленькой книжки в руках, но всех этих слов хенджин не различал.              надгробие было аккуратным. не слишком скромным и не слишком вычурным. таким, какое должно быть. про себя он чувствовал удовлетворение.       и благодарность отцу.              из-за этой скрытой благодарности он решил поднять глаза и посмотреть на них. он с самого начала этого странного мероприятия, конечно же, чувствовал на себе их пытливый и даже умоляющий взгляд, но все никак не осмелился посмотреть.              сейчас посмотрел.              глаза мужчины были опущены, а лицо его выражало несколько эмоций сразу: и серьезную задумчивость, и глубину сожаления, и даже какое-то странное жалостливое мальчишеское раскаяние.              хенджин перевел взгляд со своего отца на девушку, которая стояла подле него.                                   лицо йеджи выражало и сожаление, и мольбу.              ее брови были стиснуты, как и аккуратные губы, которые от сочувствия свернулись в маленькую трубочку. даже на расстоянии метров сорока, в которых они стояли друг от друга, он мог, казалось, видеть блеск ее глаз.              он посмотрел на сестру настойчиво, не стараясь отвести глаз.              она вдруг склонила голову чуть вбок, глядя на него, и ее губы изобразили некое неразборчивое движение. было похоже на: «мне так жаль».              он продолжал смотреть на нее и шепнул губами немое, но отчетливое:       «спасибо».                            он перевел взгляд обратно на надгробие, и через пару минут вдруг ощутил, как кто-то нежный и хрупкий обвил его руку и прислонил щеку к его предплечью.              хенджин не чувствовал в себе способности сказать что-либо, но он знал, что сестра и так это понимает. но маленькие действия часто говорят громче, чем большие слова.              сейчас он взял ее за руку, пропустив свои пальцы между ее, и сжал.       она с трепетом взглянула на него, приоткрыв рот. после она прижалась к нему еще сильнее и крепко сжала его руку в своей в ответ. так крепко, как могла.                                                                      <…>              — кто заботился о ней осенью? — тихо спросил хенджин, перебив слишком затянувшееся молчание.              был уже вечер, когда они с сынмином, который не оставлял его, неспешно покидали территорию кладбища.       они вышли за ограду, и сынмин безотлагательно ответил согласием на его короткую просьбу «прогуляться еще немного».                     — она долго никому не рассказывала об этом. справлялась со всем сама. она позвонила твоему отцу, когда дошло до третьей стадии. он оплачивал все лечение, все содержание. навещал ее.              — нет, сынмин, — хрипло шепнул хенджин.              он остановился и повернулся к нему. слева от них шумела холодная река.       все вокруг казалось тихим и безжизненным.              — ты знаешь, что я имею в виду, — тихо повторил он.              — я не знаю, — вполголоса ответил сынмин.              — как ты узнал?              сынмин чуть помолчал. он глубоко задумался и вместе с этим тонул в глазах хенджина напротив. хенджин очень, очень давно не смотрел на него вот так.              — она позвонила мне, когда врачи сообщили, что шансов нет, — он отвечал тихо. — она пыталась связаться с тобой.              — и что ты сказал ей? — голос хенджина набирал силу.              — я сказал ей, что мы расстались. и что мы… не общаемся.              — и что ответила мама?              — она расстроилась… — сынмин прикрыл глаза на секунду и, открыв, поспешил поправить себя. — она расплакалась прямо в трубку.              — и что ты сделал, сынмин? — хенджин стал странно чувствовать себя «хорошим полицейским», который выуживает очень важные сведения из потерпевшего.              — я… навестил ее. я пришел к ней.              — и? — мелодичное.              — потом я рассказал ей все. потом навещать ее стало частью моей рутины.              — ты заботился о ней все то время, правда? — шепнул хенджин. его брови выгнулись в две очаровательные дуги.              — больше некому было, — ответил он.              хенджин вдруг бросился к нему на шею и обнял крепко-крепко, как маленький ребенок обнимает родителя. он прижался к нему со всей силой, а после того, как отпустил, шепнул ему в лицо:              — неправда.              — что именно? — тихо произнес сынмин.              — что ты заботился о ней, потому что больше было некому.              сынмин в ответ на это коротко втянул носом воздух.              — мой отец приходил к ней. у нее были друзья. я знаю, что даже йеджи приходила к ней, даже йеджи. я знаю, что она была не одна, — хенджину было важно сказать эти слова. он крепко хватался пальцами за предплечья сынмина. — скажи мне честно. пожалуйста. почему именно ты заботился о ней, когда она была при смерти?              — потому что это твоя мама, — легко ответил сынмин, чуть пожав плечами. как будто сказал что-то такое очевидное, будто само собой разумеющееся; будто вообще не понимал, почему хенджин все не унимается и продолжает из него это выпытывать.              хенджин впервые улыбнулся не в душе, а наяву.       улыбка эта была болезненной, короткой. но истинной и счастливой.              он нежно взял лицо сынмина в свои ладони и прикоснулся своими губами к его.       он не встретил сопротивления, но встретил неуверенность, которая длилась всего несколько секунд.              после чего он услышал глубокий вздох сынмина и почувствовал вдруг на себе его руки, которые сцепились у него за спиной.              хенджин улыбнулся еще раз, широко и прямо в губы, и обвил свои руки вокруг его шеи, прогибаясь в позвоночнике, чтобы было удобно целовать настойчивее. будто стремился всем своим видом показать, что это он целует, а не его целуют.                            — это самое меньшее из того, что я могу… что я сделаю для тебя, чтобы выразить то, какую я испытываю благодарность, — сказал хенджин, утыкаясь щекой ему в грудь, пока сынмин крепко сжимал его в своих объятиях.              — я тебя люблю, хенджин-и.                                                                                                                <…>              спустя каких-то полтора месяца стажировки в сорбонне джисон начал чувствовать себя чуть ли не истинным французом.              он стал легко оперировать в речи изящными французскими словами и выражениями, хоть обучение его, конечно, проходило на международном английском.              надо сказать, что поначалу париж казался ему страшным, неуютным и средневековым. его не покидало чувство одиночества, тоски и незащищенности.              но все-таки джисон был добрым и социальным человеком — он, в отличие от минхо, всегда легко заводил друзей. он нравился людям.              его выступление на конференции с докладом было успешным, и он даже получил поздравительное письмо от профессор лим на электронную почту.       его преподавательница поздравляла его с его научными достижениями и сулила отличное профессиональное будущее.              потихоньку он подружился со всеми, кто его окружал в университете. сперва со своим соседом по комнате в общежитии, славным и добродушным парнем, выходцем из алжира. он шутил, что «никакой он не араб», а самый «настоящий француз», аргументируя это тем, что «самый французский из писателей» — альбер камю — «тоже выходец из алжира».              потом он подружился и со всеми соседями на этаже, а потом его связи распространились на этаж выше и ниже, а затем и на все соседние общежития.              ему нравился интернациональный дух университета. тут были представители самых разных стран со всех пяти материков.              тем не менее лучшую подружку он себе завел по первичному признаку родства — однажды он сразу приметил в столовой красивую девушку азиатской внешности, и джисону сразу показалось, что она кореянка.              присмотревшись к ней внимательнее, он обнаружил еще кое-что, после чего сразу подумал, что ее ни в коем случае нельзя упустить из виду — на ее рюкзаке висел небольшой милый брелок с радужной символикой.                                          шин рюджин действительно была лесбиянкой и по совместительству коренной жительницей чхунчхона.              джисон постоянно думал про себя, что с ним никогда такого прежде не случалось — он спросил у нее тогда, можно ли подсесть к ней? поскольку хотел познакомиться, и в самые первые пять минут общения с девушкой он отчетливо почувствовал, будто знает ее не менее, чем десять тысяч лет.              она была его родственной душой, хоть и абсолютно не была на него похожа.       но это тот самый тип противоположностей, которые притягиваются.       все то, что отличало рюджин от него самого, джисона удивительным образом привлекало и без доли преувеличения восхищало.              она была, наверное, самым позитивным человеком из всех, кого он когда-либо встречал. но это была не та форма надоедливой лучезарности, которая вечно ощущается слишком притворной и даже приторной, это было абсолютно естественное ей свойство видеть только хорошее во всем происходящем и во всех мимо проходящих.              при этом ей было присуще магнетическое свойство абсолютного пофигизма. не равнодушие, а легкое отношение к обстоятельствам жизни. ничто слишком сильно не могло заставить ее выйти из состояния равновесия. если на рюджин проводить вот этот классический психологический тест: как бы вы отреагировали, если бы на вашу шляпу сел случайный прохожий? рюджин не стала бы нервничать, не стала бы проявлять гнев или агрессию, не заплакала бы — она бы посмеялась. и она была бы абсолютно честна в этом.              кстати, рюджин училась на факультете клинической психологии.       джисон чувствовал даже небольшой испуг — не становится ли он вдруг отчаянным фаталистом? не начал ли он чрезмерно романтизировать происходящее вокруг?              иначе почему в тот период жизни, когда у него так, как никогда появилась потребность поразбираться в психологии, его ближайшей компаньонкой становится начинающая психологиня-старшекурсница…              в общем, пожалуй, три обстоятельства серьезно украшали этот «парижский» период жизни джисона: успехи на поприще учебы и шин рюджин. а третье — это потрясающая по красоте парижская весна.                                                                      сегодня было 17 апреля. рюджин исполнился 21 год.       она была девочкой-вундеркиндом, по мнению джисона, потому что закончила старшую школу в 16 лет. она в ответ на это утверждение лишь смеялась и говорила без доли стеснения: «ну да, так и есть».                     в этот вечер они сидели на комфортабельных плетеных креслах на балконе одного из отелей в центре парижа — это было решение рюджин. на свое интернациональное совершеннолетие она решила шикануть и отпраздновать этот день по-крупному. они с джисоном сняли этот роскошный номер, весь вечер плясали и пили охлажденное в ведре с кубиками льда дорогое выдержанное шампанское.                     сейчас они вальяжно курили, смотря на подсвеченную фонариками эйфелеву башню, вид на которую открывался с балкона отеля. на колонке, которая стояла посреди кофейного столика между креслами, играла песня француженки патрисии каас. сегодня они, кажется, исполнили уже весь ее репертуар. джисон обрадовался, обнаружив, что в услуги отеля было включено караоке со встроенными латинскими субтитрами.       поскольку он не знал французского так, как знала его рюджин. но эту песню патрисии — «il me dit que je suis belle»** — он знал наизусть еще, кажется, с раннего детства, поэтому дружно и спокойно подпевал, романтично поглядывая вдаль:                     — plus de trahison, de peines… mon scénario n'en veut pas… il me dit que je suis reine, et pauvre de moi… j'y crois… hmm, pauvre de moi, j'y crois…                                                                             — до мурашек… — заключила рюджин, когда песня закончилась. девушка поставила ее еще раз, на повтор, только уменьшила громкость.              — ага, смотри, — джисон показал ей руки. — я тоже весь ими покрылся. невероятная песня. какая же она королева, — произнес джисон с созерцанием. она усмехнулась и посмотрела на него:              — знаешь перевод?              — неа, — джисон любопытно качнул головой.              — она поет…              «я учусь смиряться с этим, если моя жизнь проходит в горе, подозрении, слезах или недоверии. когда наступает темнота, я просто даю волю воображению.              он говорит мне, что я красивая.       он говорит, что ждал только меня одну.              он говорил мне, что я та,       которая создана для его объятий.              он говорит мне такие слова, которые не могут осуществиться.       о вечном, о нежности, и я слышу только его голос…»                                                 — а дальше? — шепнул джисон, посмотрев на нее.       она улыбнулась и продолжила:              «избегать, принимать отрешенный вид… как у всех этих людей на улице.       это делает их такими серыми и пустыми…              научиться не смотреть       на людей, которые влюблены друг в друга.       избегать тех, кто ходит парами.       не смотреть на тех, кто целуется.              наступит ли вечер, когда именно мне скажут эти слова?       в своих мечтах я имею на это право.              он говорит мне, что я красивая…       что он ждал только меня одну…       что я создана для его объятий…              я вижу, как он идет ко мне навстречу,       как его руки касаются меня, как они влекут меня за собой.              это красиво, как в кино.              больше нет места предательству,       нет места горю. в моем сценарии этого нет.              он называет меня королевой.       и я, глупая, в это верю!»              джисон отрешенно смотрел на башню, слушая песню и голос рюджин.              спустя пару минут он услышал ее смех и почувствовал прикосновение ее руки на своей. он улыбнулся и повернулся к ней лицом.              — эй, на днях рождениях на слезы имеет право только именинница!              — обижаешь, — ответил он. — вообще-то настоящие мужчины не плачут.              они оба рассмеялись.              — рассказывай, хан-и, — тихо, но настойчиво сказала рюджин спустя пару минут блаженного молчания, проведенного в мечтательных размышлениях.              — чего-о… — он усмехнулся.              — какие мысли тревожат твою светлую голову. давай, выкладывай.              — думаю о том, как это странно… почему я не знал раньше перевода этой песни, но она всегда трогала меня до слез?              — наверное, в этом и есть великий смысл искусства.              — в этой абсолютной универсальности эмоций? да. это правда.              — а ты мне зубы не заговаривай, умник, — усмехнулась она еще раз, показав на него указательным пальцем. давай, рассказывай мне, что у тебя на душе.              — ну рю-ю-ю… — он стал как бы протестовать.              — никаких отказов в мой день рождения. хан-и, хоть раз воспользуйся мной. а то уже через полгодика я ведь буду брать за эти услуги деньги. подумай хорошо. это выгодное предложение.              она всегда заставляла его улыбаться.              — ты знаешь, о чем я думаю.              — к сожалению, пока не научилась читать мысли, — хитро улыбнулась она. — хотя полезный был бы в моей работе навык.              — ты знаешь, о чем я думаю, — утвердительно повторил джисон и отвел взгляд в небо.              он не так много рассказывал рюджин о том, что было. конечно, она знала, но очень поверхностно, только в общих чертах.              джисон решил для себя, что должен перестать думать о нем, поэтому и не следует говорить о нем. он старательно делал из себя взрослого амбициозного человека, у «которого есть дела поважнее». поважнее, чем его чувства.              рюджин знала, что нельзя разговаривать с пациентом, если пациент сам не хочет говорить. но прошло уже почти два месяца с их знакомства, к тому же джисон был другом. она давно отучила себя воспринимать всех своих собеседников как пациентов. если бы вовремя не отучила, она бы сошла с ума. она очень умело разделяла две этих свои личности: «рюджин-психолог» и просто «рюджин».              — не говори, если не хочешь, — рюджин использовала простой и старый как мир прием безобидной психологической манипуляции. — но просто знай, что я была бы рада тебя выслушать.              сработало.              — как перестать думать о нем? — джисон сдался, сделав глубокий выдох.              — хочешь услышать совет?              — да… как перестать думать о человеке, доктор шин?              рюджин скорчила нарочито серьезное лицо, выпрямила спину в прямую стойку и заговорила чересчур безэмоционально, тарабаня словами:              — воля рассматривается как психокогнитивная способность преодоления затруднений, возникающих на пути к достижению поставленной цели. воля есть сознательное регулирование человеком своей мыслительной и физической деятельности. волевые действия человека принято разграничивать не только по степени сложности, но и по степени их осознанности. воля подразумевает наличие целеустремленности, которое определяется активизацией мышления как актора формирования установок и необходимых коррективов. материальной основой движений, продуктируемых волей, является деятельность гигантских пирамидальных клеток, которые располагаются в коре мозга в области передней центральной извилины. в науке они также именуются «клетками беца», это связано с именем профессора анатомии киевского университета в. а. беца, который первый включил гигантские пирамидальные клетки в научное описание в тысяча восемьсот семьдеся…              — я понял, — джисон остановил ее рукой. — а можно, пожалуйста, вызвать не специалистку по теории общей психологии, а свою подругу, шин рюджин?              — с этого и надо было начинать, — она довольно улыбнулась, подогнула свои ноги, сложив их на кресло и с интересом развернулась к джисону. — тогда мне нужно, чтобы ты поделился своими чувствами. как с подругой, хан-и.              — я скучаю, — джисон стал кивать головой. — очень сильно. я выжал из себя все остатки этой пресловутой воли, и я практически сделал из себя другого человека. в попытке попытаться забыть и отпустить. но я… я правда… окей, я распущу нюни. похуй. твоя взяла, рюджин. — она усмехнулась и продолжала молчать. — я скучаю по нему очень сильно. я его люблю. да, все еще. да, я знаю, что это, наверное, просто больная привязанность, либо старая привычка, либо созависимость, или что угодно еще. я знаю. но я не могу. я испытываю эту ноющую тоску постоянно. каждый день. когда я летел во францию, когда я впервые увидел париж с высоты птичьего полета, я подумал… новые места, новые эмоции, новые люди — это то, что поможет мне переключиться. но я ошибся. по факту все это «новое» не имеет никакого значения для меня, если я не могу разделить это с ним. все это бессмысленно. я иду по елисейским полям и думаю: «как было бы круто, если бы мы шли здесь вместе». когда я увидел мона лизу в лувре… я… меня охватил такой восторг, и я поймал себя на том, что я обернулся… обернулся будто к кому-то, но рядом никого не было. я бы хотел разделить этот восторг. и не просто с кем-то, а с ним. я бы хотел увидеть, как засияли бы его глаза перед мона лизой. хотел бы. и я очень устал и от этой тоски и еще больше я устал от этой… бесконечной борьбы с самим собой. в попытке забыть. в попытке отпустить. в попытке… заставить свой мозг не думать о нем. я не знаю, от чего я устал больше… но я чудовищно сильно устал.              — и что ты думаешь по всему этому поводу? — ровным спокойным тоном ответила рюджин и подожгла новую сигарету.              — что я думаю?.. я думаю, что нужно перестать быть слабаком и нытиком, нужно собраться и почаще себе напоминать, почему я принял такое решение. напоминать себе не о тех хороших моментах, которые были, а о той боли, которую он заставил меня почувствовать. я думаю так. я думаю, что следует получше заботиться о себе, чтобы стать свободным и счастливым. и я думаю, что ты как моя самая умная подружка дашь мне парочку каких-нибудь клевых психологических советов по этому поводу.              рюджин положила шею на изголовье кресла и растянулась в загадочной улыбке.              — ну и чего ты молчишь…              — часы приема специалистки по семейному психологическому консультированию шин рюджин на сегодня уже окончились, — она демонстративно посмотрела на свое запястье, как будто на нем были часы. — но ради таких важных клиентов она готова сделать исключение. давайте попробуем разобрать, какие эмоции вы испытываете по поводу этого человека, какие триггеры стимулируются при возникновении аффективных воспоминаний и каков истинный генезис сформулированных вами эмоций…              — я понял! — джисон хихикнул. — прости, что наступил на одни и те же грабли. подружка шин рюджин, что ты скажешь мне.              — как твоя подружка, джисон, я скажу тебе: делай что хочешь. это золотое и простое правило. оно простое, но есть только одна сложность: понять, чего ты действительно хочешь.              — продолжай…              — че продолжать-то? я все уже сказала. чего ты хочешь, джисон?              — быть счастливым человеком, очевидно.              — и что сделало бы тебя счастливым?              он повернулся к ней лицом:              — на что ты намекаешь…              — ээй! — она воскликнула. — я ни на что не намекаю от слова совсем. я просто спрашиваю, хан-и, — она затянулась, а потом достала вдруг что-то из кармана штанов. — знаешь, можешь мне не отвечать. да ты и себе пока что не можешь ответить. это нормально. людям обычно требуется действительно много времени, чтобы понять, что способно сделать их счастливыми.              — что это?              — я недоговорила, — ворчливо произнесла она.              — прости, — он усмехнулся.              — я тебя прекрасно понимаю, хан-и. если серьезно, — тон ее голоса действительно стал серьезным. — поэтому я так настойчиво добивалась от тебя, чтобы ты разговаривал именно со мной. со мной как с человеком. потому что с этой точки зрения я правда могу тебя понять.       мы с моей джи вместе уже лет пять или шесть. а разбегались и сходились мы в общей сложности раз пятьдесят или шестьдесят, я думаю. мне кажется даже порой, что наши постоянные конфликты стали одной из причин моего решения поступить на психфак, — она улыбнулась и взглянула на него. — и за все это время расставаний мы успели перевстречаться с кучей посторонних людей. я даже пыталась в гетеро отношения. прикинь? отврат полный, кстати говоря. не советую, — они посмеялись. — и каждый раз мы снова возвращались к друг другу. и это наша реальность. такие мы. неидеальные и даже не пытаемся прикидываться ими. постоянно косячим, и эти наши косяки заставляют нас испытывать боль. мы делаем друг другу больно, но мы не хотим этого. и каждый раз нам искренне жаль, когда так случается. потому что… такой парадокс. мы не хотим делать друг другу больно, но делаем. не знаю, — она сказала как-то легко. — пускай нас осуждает кто угодно, но, честно, мне так все равно на чьи-либо слова. потому что я знаю только одно… что я очень люблю джису, и джису очень любит меня.              в этот момент она развернула странный неопознанный сверток, который достала из кармана. внутри свертка оказалась маленькая бархатная коробочка.              когда рюджин вынула из коробочки изящное тонкое кольцо и надела на безымянный палец, вся тоска, все переживания вдруг покинули тело джисона, и он с восторгом подпрыгнул с кресла и завизжал как ребенок.              — что-о-о-о?!              рюджин смеялась, наблюдая за его реакцией.              — я сказала «да», — она произнесла это с гордостью и хвастовством. — точнее не так. я сказала ей: «ну конечно да!!!»              — ты лгунья! ты наглая лгунья! ты сказала мне, что джису подарила тебе сертификат в картинг!              — это был один из подарков! — она рассмеялась. — а во время обеденного перерыва сегодня меня выловила юна, наша общая с джису подруга, и сказала, что джису попросила ее кое-что мне передать. после чего юна мне сказала: «а еще джису попросила… после того, как ты посмотришь, что там… позвонить ей и сказать лишь «да» или «нет»!              рюджин ликовала.       джисон ликовал не меньше. казалось, он готов был расплакаться от того, как это было мило.              — я сейчас растекусь в лу-у-ужу…              — ну все, заканчивай, — девушка начала смущаться. — садись обратно. хватит маячить перед глазами как парус одинокий в море голубом.              — когда джису должна вернуться из канады?              — уже в июне.              — еще полтора месяца без своей… невесты… боже, невесты!              — полтора месяца, — рюджин закатила глаза, улыбаясь, как чеширский кот. — такая ерунда. ведь мы будем вместе всю жизнь.                                                                                                                <…>              — рю-ю-ю-ю, смотри, это феликс. феликс, это рюджин. — девушка с экрана телефона приветливо помахала парню, который сидел рядом с джисоном на траве во дворике сеульского университета. — наконец-то вы познакомились. красивый, да?              джисон взял феликса пальцами за щеки и демонстративно смял их, а она засмеялась там, в экране:              — красивый! здравствуй, феликс!              — отвянь, — феликс дернул джисона локтем и забрал его телефон. — дай пообщаться с нормальными людьми. ну привет, шин рюджин!                                          наступил май. стажировка джисона в сорбонне подошла к концу, и ему предстояло вернуться в корею, чтобы доучиться и защитить диплом.              май выдался удивительно солнечным и теплым.       старые друзья встретили джисона как настоящую знаменитость.              — бонжур, мюсье, — джисон слышит голос чанбина, который подошел к ним минут через десять после того, как они закончили разговаривать с рюджин. он сел рядом с феликсом.              — бонжур, мон шер, — с важным видом отвечает джисон.              — я принес поесть.              — наконец-то. я сейчас умру от голода, — сказал феликс нетерпеливо и стал копаться в полиэтиленовом пакете. ты что?! — он вдруг ударил чанбина в предплечье. — ты не купил мне мармеладных мишек?!              чанбин посмотрел джисону в глаза.       рассмеявшись, он достал что-то из кармана джинс.              — даже мармеладных червячков, — сказал чанбин, отдавая своему молодому человеку две шуршащих упаковки со сладостями.                                                                                                                              <…>              ** I wish I knew how it would feel to be free              джисон стоял на балконе в квартире своей мамы, наблюдая за ярким солнцем.              ему пришлось переехать к маме — чанбин и феликс слишком плотно оккупировали его прошлую квартиру. когда джисон вошел туда, он ахнул. он понял, что при всем желании не сможет вернуть свое предыдущее место жительства — так сильно они все здесь переделали по-своему.              он, конечно, из приличия поворчал на друзей, но в глубине души он был рад.       слишком многое было связано с этой квартирой. каждый уголок ее был пропитан воспоминанием.                     I wish I knew how it would feel to be free       I wish I could break all the chains holding me                     почувствовать себя свободным.       сломать все цепи, которые душат меня.                     джисон слушал песню и прогонял в голове все, что мог, — свое возвращение в корею, в университет. разговоры с феликсом, с чанбином. разговоры с хенджином и сынмином. с бан чаном. прогонял в голове разговоры с рюджин. прогонял в голове воспоминания о франции. о сорбонне. прогонял воспоминания об одинокой и тоскливой зиме. прогонял воспоминания об осени.                     I wish I could say all the things that I should say       say ‘em loud. say ‘em clear       for the whole round world to hear                     сказать все те слова, которые должен сказать.       сказать их громко — так, чтобы услышал весь мир.              — можно я спрошу? — неуверенно сказал джисон после того, как они закончили кушать, сидя на траве, и начали собирать пустые коробки из-под еды в пакет.              — я уж думал, ты и не спросишь, — как-то слегка печально усмехнулся чанбин. феликс посмотрел на него слегка осуждающе.              — ну так?                            I wish I could share all the love that’s in my heart       remove all the bars that keep us apart…                            — сначала мы думали, что он отчислился, — произнес феликс. — честно, я испугался.              — он отчислился? — джисон переспросил с выражением ужаса в глазах.              — нет, как оказалось, — поспешил ответить чанбин. — но он взял академический отпуск.              — в конце последнего семестра?! — джисон был ошарашен.              — в конце последнего семестра, — подтвердил феликс. с выражением сокрушения в голосе.                            мне бы хотелось разделить всю эту любовь, которая таится в моем сердце.       я бы так хотел разрушить все эти преграды, которые       разделяют нас.                     минхо.              джисон услышал, как в квартиру вернулась его мама.       он вышел с балкона, чтобы встретить ее.                                   I wish you could know what it means to be me       then you’d see and agree       that every man should be free!              каждый должен быть свободен.              каково это — быть мной?       я хочу, чтобы ты знал, каково это — быть мной.                            — мам, — джисон окликнул женщину, пока та расставляла принесенные домой продукты по местам и рассказывала сыну что-то невпопад.              — да, джисон-и? — она встрепенулась и повернулась навстречу сыну, услышав тоскливость в его голосе.              — мы можем поговорить? мне нужен совет.                            I wish I could give all I’m longing to give       I wish I could live like I’m longing to live                     жить так, как я хочу.                                   — а с чего ты взял, что он все еще этого хочет?              джисон в один день решил встретиться с чонином. не из-за него — а действительно просто так. он правда соскучился по мелкому засранцу.       джисону даже показалось, что чонин сильно изменился и вырос. хотя, скорее всего, это обманчивое ощущение — прошло-то всего три месяца с небольшим.       они шли по парку как старые взрослые друзья.              чонин ответил, сложив руки на груди:              — я знаю, хен. пойми, я единственный, с кем он в принципе общается.              — а мама?              — он даже с мамой общается так себе. только со мной он делится всяким. серьезно, я его таким никогда не видел, хан. он не выходит из дома.                            I wish I could do all the things that I can do       though I’m way overdue, I’d be starting anew              несмотря на то, что все зашло так далеко…       я бы попробовал начать заново.                                          мама улыбнулась, внимательно выслушав монолог сына.              — джисон-и. ты, наверное, думаешь, что я… буду тебя отговаривать? учитывая, что я снова рассталась с отчимом…              джисон улыбнулся в ответ коротко.              — я надеюсь на это. ты — моя последняя надежда.              — жаль тебя разочаровывать, сын, — она ласково взяла джисона за руку. — но мне кажется, что… милый, я правда думаю, что в глубине души на самом деле ты уже все для себя решил.                            well, I wish I could be like a bird in the sky!              how sweet it would be if I found I could fly              oh, I'd soar to the sun and look down at the sea              and then I'd sing 'cause I'd know, yeah…                            в голове не осталось места для слова «нет».       джисон разом перечеркнул все свои размышления, которые изъели его изнутри, он послал их всех разом к чертовой матери.              и это было чувство такой поразительной легкости, что в один момент он буквально рассмеялся наедине с самим собой, хватаясь руками за голову.                     then I'd sing 'cause I'd know, yeah              then I'd sing 'cause I'd know              I'd know how it feels…                     когда он стоял у двери, в голове не было и тени сомнения.       к его удивлению.                     … I'd know how it feels to be free, yeah, yeah       oh, I'd know how it feels…                     только когда входная дверь квартиры начала открываться со скрипом, джисон почувствовал вдруг легкое оцепенение.                                   … yes, I'd know, I'd know how it feels       how it feels to be free!                                          — хан-и?.. — шепнул человек, открывший ему дверь.              это был именно человек.       почти незнакомый. его практически невозможно было узнать.       он выглядел бледным и уставшим. кожа его была безжизненной. одни только блестящие темные глаза выдавали в нем человека, которого джисон искал все это время.              одни только глаза напротив заставили испытать весь тот вихрь оглушающих до звона эмоций, по которому он тосковал все это время.              джисон улыбнулся широко       и счастливо.                                                                                                  — я буду подавать документы в магистратуру. мне понравилось там, — джисон стоял у него на кухне. их разделяло расстояние метра в полтора. — мне понравились преподаватели. некоторые уже знают мою тему, и они… предлагают мне научное руководство, — он потер ладонью заднюю сторону шеи. — так что да. я хочу поехать.                     минхо напротив широко улыбнулся.       его лицо будто вмиг преобразилось и засияло.                     это был странный разговор обо всем и ни о чем.       они как будто и не расставались. как будто и не было всех этих преград, которые их разделяли.       это ощущалось так, будто только так и должно быть.                                                                                                                                            — наверное, ты хочешь спросить, почему я пришел? — спросил джисон.       — хочу, — хрипло шепнул минхо, выражая неуверенность и скованность.              — я пришел отчитать тебя, минхо!              тот усмехнулся:              — валяй.              — ну как можно было брать академ в конце четвертого курса? ты что, совсем идиот, ли минхо? у тебя защита на носу, магистратура?! чем ты думал вообще?! ну как так можно! я взбесился, когда узнал! — джисон возмущался, активно жестикулируя. — ты такой дурак! ну чем ты думал? что у тебя в голове? — джисон рассмеялся и подошел к нему ближе, шутливо постучав костяшками пальцев по лбу минхо. — ну что в твоей голове?              — ты, — тихо ответил он, посмотрев джисону в глаза.              с его лица сползла улыбка.       он заглянул в любимые глаза напротив       глубоко.              — ты все еще..?              — всегда, джисон. мне нужен только ты, — он говорил также тихо, но уверенно, будто каждое из произносимых им слов слишком давно родилось и повзрослело в его голове. — только ты. я говорю это увереннее и честнее, чем когда-либо. но я рад, — минхо улыбнулся беззлобно. — что я тебе более не нужен. тебе не нужен такой, как я. я этому рад. я тобой очень горжусь, хан…              минхо не успел договорить свое любимое «и» после любимого имени «хан», поскольку его заткнули.                                   поцелуй этот ощущался горячим,       жадным;       таким, какой могут подарить друг другу только два очень любящих сердца.                     джисон с напором целовал минхо, чувствуя сильную, но мягкую отдачу напротив, заботливую, но ненасытную и старательную, и джисон чувствовал ликование внутри себя. чувство опьяняющей свободы. чувство счастья, растекающегося по закипающим от жара венам и наполняющего каждую клеточку загорающегося без стыда тела.              добраться до кровати казалось обоим задачей невыполнимой и даже абсурдной — ковер же казался удовлетворительно мягким; но не то, чтобы они слишком долго обдумывали это. мыслей не было. джисон и не помнил, как он оказался сидящим сверху на минхо. зато он хорошо помнил, как минхо не давал ему оторваться от бесконечных поцелуев, стремясь передать через губы всю нежность и скопившуюся тоску по нему, а джисон стремился избавить их обоих от одежды поскорее.              когда джисон не поддающимися контролю пальцами расстегивал рубашку минхо, пытаясь проморгаться, чтобы мир перестал плыть перед глазами; когда он делал это, минхо не упускал ни секунды времени, ни секунды, он продолжал выцеловывать жадно каждый доступный ему участок тела, нависавшего над ним.              внутри скручивало безумно, бабочки целой вдруг вылупившейся из своих коконов стаей вот-вот вылетели бы через горло; джисон не пытался ни подавлять, ни скрывать свои вздохи, свои стоны от касаний, от поцелуев — реакция на эти прикосновения была слишком сногсшибательной, беспредельной, невозможной.              он не пытался скрыть, как сильно он сходит с ума от минхо.       минхо сходил с ума не меньше. он абсолютно потерял связь с реальностью, запомнив лишь последнее: как он одним движением перевернул джисона на спину и развел ему ноги. остальные воспоминания — яркие вспышки горячего огня, воспоминания как вспышки отдельных ощущений. возбуждение, коловшее все тело. стоны любимого человека под ним и желание покрыть поцелуями каждый, абсолютно каждый сантиметр обнаженного тела, по которому соскучился безумно. помнил удовольствие, не поддающееся описанию, когда набирал темп, когда слышал безрассудное бормотание в области своего уха, смешавшееся с теплом выдуваемого воздуха: «еще… пожалуйста… еще…» когда слышал стоны, когда чувствовал впивавшиеся в кожу на спине ногти, он готов был сорваться на крик, готов был взорваться, но лишь продолжал двигаться сильнее, быстрее, не останавливаясь, выдавал нервные, неровные и громкие вздохи, падавшие на порозовевшую шею, зацеловывал беспрестанно и бубнил спутанное, но такое отчетливое: «люблю…»                                                                                    «привет…       сразу отвечу на вопрос:       да.              знаешь, когда я летел на самолете домой, я думал… если я вдруг приму такое решение, то какие слова я подберу? какие слова я подберу, чтобы объясниться перед близкими. представляешь? даже для тебя продумывал слова. что я скажу, как я объясню такое решение.              а сейчас, рю, это кажется такой бессмыслицей. такой нелепицей…       я смогу это сказать только тебе, потому что я знаю, что именно ты сможешь понять, что я имею в виду.              я не хочу ничего отвечать.       потому что… да какая к черту разница?              я понял, что это моя жизнь, и только я могу решать, как именно мне жить. и с кем именно проводить мою жизнь.       только я могу понять, что и кто делает меня счастливым.              все равно, кто что подумает.       все равно, кто как расценит мои поступки…              потому что я сейчас чувствую себя по-настоящему       свободным и счастливым.              поэтому все эти попытки объясниться перед кем-либо…       господи, они такие жалкие.              скажу только одно — никому на свете я не смогу пересказать то, что я испытываю. потому что чувства — это единственное, что невозможно передать словами.       вышло как-то слишком патетично, хах…       люблю и скучаю.              <33»       ответ пришел джисону на телефон практически сразу:              «:))»       «как-то ты долго продержался…»              »?!» — ответил джисон.              «уже две недели прошло. а я была уверена, что ты из аэропорта — и сразу к минхо»       »;))»       «скучаю, малыш»                     — кто это? — джисон слышит голос позади себя и вдруг чувствует тепло знакомых рук, которые обвили его со спины. он убрал телефон в карман и откинулся, кладя голову на плечо минхо, прикрывая глаза от удовольствия.              — рюджин.              — хотел бы с ней познакомиться… — минхо гладил руки джисона. они чуть покачивались в странном медленном, как будто слегка пьяном ритме.              — они с джису прилетят в корею на летних каникулах. может быть, съездим на чеджу вчетвером?              — замечательная идея, — ответил минхо и поцеловал его в плечо.              джисон развернулся, взял лицо минхо в ладони — с одной определенной целью.       чтобы поцеловать его как следует.              but he needs me        I know that I ain’t very bright        just to tag alone                     oh, but right or wrong        I’m his, and I’m here!