Компромисс не для нас

Аушка, где Миша — панк, а Андрей — хиппи. По размерам это, конечно, не драббл, а полноценный миник, но по атмосфере хорошо вписывается в этот сборник. R, AU, другое знакомство

***

Миша нёсся сломя голову, лихо прыгая через ступеньки. Расстёгнутая косуха развевалась на ветру, хлопала ремнями, металлически звенела заклёпками. Рядом с ним гарцевал ещё десяток панков, отбитых на всю голову. Расталкивая зазевавшихся граждан на перроне, влетели в вагон электрички и тут же оккупировали свободные лавки. — Охуенно, успели! — Миша с ногами забрался на сидение и от души хлебанул пива, которое отобрал у сидящего рядом приятеля. Правую щёку опалило сентябрьским солнцем, жарким ещё совсем по-летнему, Миша завертелся, не удержался и чуть не свалился со спинки. Загоготал первым и выцыганил себе гитару: А я не знаю, зачем я живу, Я не знаю, зачем я живу, Я не знаю, зачем... Да надристать!!! Орали все вместе, дружно и громко, срывая глотки, и потом Миха ещё долгих десять минут распинался, почему Свин круче этого вашего левака Летова, и парни слушали его, раскрыв рты. Потому что знали — если чё не по-Михиному, сразу в башню кулак прилетит. Таким уж он был — Миха Горшок, дикий бродячий пёс с городской окраины. — Горшок, — окликнул его Данька, шибанув по плечу, — а где тёлочка твоя? Говорил же, в этот раз с собой возьмёшь на фест? — Не смогла она, отвали, — огрызнулся Миша и толкнул в ответ. Звякнули цепи на кожаных штанах. Жарко в них было до чёртиков, если честно. Миша украдкой почесался и вздохнул. На самом деле, никакой девушки у него вовсе не было, и выдумал он её специально для пацанов, чтобы не приставали с ценными советами. — Да чего отвали-то сразу? Я же наоборот, это, к тому, что ты, значит, в свободном полёте, безнадзорный. — А-а, ну в этом смысле да, – расплылся в улыбке Миша. – Вон, смотри, какие цыпы, давай подкатим. — Чур, блондиночка моя! Миша ринулся первым, хотя щёки безнадёжно покраснели, и пробрался, толкаясь, к девушке, что сидела в начале вагона, у окна. Пшеничные её волосы переливались на свету, как жемчужины. — Привет! Не хочешь познакомиться? Я Миха. Она обернулась, и Миха чуть не провалился сквозь землю: это был пацан! Длинноволосый, разувешанный побрякушками, с серёжкой в ухе, в цветастой самодельной кофте, но пацан! — В транспорте не знакомлюсь, Миха, — широко улыбнулся он, явно привычный к тому, что его путают с девушкой. Данька, свидетель этого позора, разгыгыкался позади, и Миша, спасая свою репутацию, выдал: — Тьфу, да ты, что ли, этот, деть цветов? Хипарь! Пацаны, гляньте, ё-моё, какой разноцветный! Модный весь такой. Не мудрено перепутать. — Вылитый педик, — подтвердил Даня, за спиной которого уже толкались любопытствующие. Миша положил руку на его плечо и глупо заржал, пряча растерянность. Длинноволосый парень покрутил бусины на плетёном браслете, резко тряхнул головой и изящно спросил, продолжая белозубо лыбиться: — О, хотите рассказать всему вагону о вашей ориентации, пацаны? Миша открыл рот, глотая подъёбку, сжал кулаки и зашипел, будто ужаленный этим пронзительным ясным взглядом. — Это ты меня щас педиком назвал? — переспросил Миша, хмуря брови. — Нет, ты что? Это твой приятель меня так назвал. Но я вас прощаю. Слушай Битлз, и будь добрее, Миха, — в голубых глазах замерцали смешливые искорки. Пока Миша лихорадочно скрипел мозгами, ища достойный ответ, в конце вагона, на зло или на удачу, появились контролёры. Пацан тут же подорвался, зачем-то схватив Мишу за руку: — Линяем, по дороге договорим. Миша, у которого в кармане не было ни билета, ни денег, не стал сопротивляться, и они побежали по вагонам. Ситуация была абсурдной и нелепой. Пацана, похоже, начал разбирать смех, он задыхался и похрюкивал. А ладонь его, которую Миша рефлекторно сжимал, была горячей и жаркой. — Я слушал Битлз, будь уверен! И я добрый, на самом деле, у меня просто... нервы слабые, — на бегу Миша покосился на значок с пацификом, что был приколот на холщовой сумке паренька. — Я вообще-то тоже за мир. Ну, за мир во всём мире, понимаешь, да? Чтобы бомбы не взрывались, котики не терялись и контролёры, — он перепрыгнул в следующий вагон, — не приставали. Но к этому твоему пацифику надо прицепить пистолетик, для всеобщего равновесия. Мир, дружба, кулак, — вот это рабочая схема. А подставлять левую щёку после правой, извини меня, это бред. Очень изящным движением головы откинув волосы, пацан обернулся и на секунду зажал Мишу у стенки тамбура. Прижался вплотную и насмешливо сообщил: — Я согласен с тобой. Зачем подставлять щёку, если можно за неё взять? — Чё?! — Да знаешь, вспомнил сейчас. Есть обезьянки такие, бонобо. Они, когда злятся, трахаются. Тебе бы тоже помогло. — Ах ты, волосатик, бля, крашеный, да я щас тебе! — вознегодовал Миша, но парень уже выпрыгнул в открывшиеся двери на платформу. Пришлось прыгать за ним, ненадолго задумавшись о парнях, что остались где-то там позади сражаться с контролёрами. — Князь! Андрюха! Мы тут! — сразу же заорали пацану откуда-то с края платформы. Миша проводил уехавший электрон взглядом и сплюнул. Блин, выходит, этот острый на язык хиппарь вышел на своей станции, а вот Миша — вовсе нет. Ему до посёлка, возле которого проводится фестиваль, ещё пилить и пилить надо было. Ну и жопа. — Хай, пипл! — радостно отозвался Андрей и тоже замахал руками. Миша присмотрелся и увидел целую компанию хиппи, сидящих кружком на лужайке возле дощатого здания станции. Нихера, бля, целый цветник! И он один тут, как идиот, в коже и при цепях. Куда идти, что делать, хуй знает. Миша зашёл внутрь, постучал в окошко кассы, за которым спала кудрявая тётка неопределённого возраста. — Ой, кто тут? — испуганно вскинулась она. — Чего тебе? — Скажите, когда следующая электричка до Дубравино? — Вечером. Вон расписание, — сердито зевнула она, со стуком захлопнув окошечко. Миша изучил выцветший стенд и чертыхнулся: один-единственный нужный рейс шёл поздним вечером. Миша вышел на крыльцо, в сердцах пнул ни в чём не повинную дверь, сел на ступеньки и закурил. Хиппари всё так же сидели на траве, что-то ели, пили и смеялись. Миша украдкой поразглядывал их: высокий парень в очках, с длинными волнистыми волосами, что-то активно и торопливо рассказывал кудрявому пареньку в шляпе и с гитарой, рядом с ними плела феньку хорошенькая девушка, в её волосах ветер трепал разноцветные ленты. Ещё один парень, с абсолютно выжженными волосами, заплетёнными в дреды, полулежал на боку и пускал колечки дыма. Миша тоже так умел. Он поймал взгляд ряженого блондина и нарочно пустил самое большое кольцо, какое только смог. Тот толкнул в бок Андрея, который рисовал в блокноте, и что-то сказал, указывая в его сторону. Андрей кивнул, они встали и подошли прямо к Мише, невольно напрягшемуся. — Мих! А ты куда ехал-то? — Андрей улыбнулся ему, будто старому знакомому. — В Дубравино, на фест, — холодно пробурчал Миша, заталкивая руки в узкие карманы своих кожаных брюк. От взгляда Андрея ему было как-то не по себе. — Оо, так и мы туда, — протянул блондин, покачиваясь с носков на пятки. — А как? Следующая собака только вечером. — А мы пёхом, напрямки, через поля. Тут речка недалеко, ты, наверное, сварился уже в своём шмоте, крутой пунк? Они посмеялись, и Андрей вдруг предложил: — Давай с нами? И Миша, чёрт знает, почему, согласился. Солнце, поднявшись в зенит, жарило всё сильнее и сильнее. Миха перекинул через плечо косуху и, чувствуя, как намокает от пота футболка, независимо устроился чуть поодаль от шумной компании. — Миша, иди сюда, — поманила его девушка, которую все отчего-то называли Мышью. — Голодный? Держи бутербродик. Живот урчал уже неприлично громко. Миша вздохнул, пересел и выудил из рюкзака пиво «Невское». — У меня только вот. — Ништяк, давай весь дринч сюда на базу, — обрадовался кудрявый Яша. — Ты из Питера? Миша медленно кивнул, до сих пор чувствуя себя не в своей тарелке, и принял из рук Маши кусок ржаного хлеба с домашней котлетой поверх. — Мама моя с вечера накрутила, — похвастался Андрей. — Самые лучшие котлетки в мире. — Ты чё, дома живёшь, с родаками? — вылупился на него Миша. — Ну да. Пока вроде никто выгонять не собирается. У меня там своя комната, — с достоинством ответил Андрей, нисколько не смутившись. — Рисунки, кассеты, барабашка под кроватью. Хочешь, познакомлю? Миша расфыркался, как кот. Тюю, какой же Андрей хиппи, если живёт с мамашей и папашей, будто обычный хлюпик? — Слушай, Мих, — закинул ему длинную руку на плечо высокий волосатик, — ты всех-то по себе не равняй. Ну, допустим, ты вырос в подворотне и научился там бросаться фразами и кулаки обо всех чесать, так это твоя беда. А Андрей свободный художник, живёт с пэрентами без напрягов, и ему там хорошо. Миша яростно задвигал челюстями, чтобы быстрее прожевать в самом деле безумно вкусную котлету и ответить, что его так-то тоже не на помойке родили, но не успел: Андрей чуть поморщился, вскидывая ладонь, а с другой стороны блондинистый Шурка, продолжая пускать дымные колечки, хлопнул Мишу по руке: — Брат, ты не дёргайся. Свобода — она ведь внутри. Неважно, кто где живёт и кто где рос. Слышишь, Сань? Тебя тоже касается. Миша посмотрел на всех по очереди, покивал и порадовался, что в кои-то веки не успел ничего спиздануть. — Ну, всё, хорош трепаться, погнали на речку, пока не сварились тут, как сосиски, — пружинисто встал Андрей, солнечный, светящийся каким-то внутренним светом, и подмигнул Мишке, не успевшему отвернуть башку в сторону от этого слепящего чуда. Просто так смотреть было глупо, и Миша спросил: — Слышь, а правда, покажешь барабашку? Сразу за станцией начиналась узкая дорожка среди высоких луговых трав. Шли гуськом, и светлая макушка Андрея мелькала прямо перед Мишкиным носом. Мише казалось, что она пахнет так же, как эти поздние пыльные лопухи и жгучая крапива, уже сменившая цвет с зелёного на грязно-жёлтый. — Если хочешь, покажу не только барабашку, — Андрей обернулся с хитрецой, — но и Наум Наумыча. Он на шкафу живёт. Лохматый, жуть. Я его свежими сплетнями подкармливаю. Миха засмеялся. Любил он такой юмор, с нотками абсурда и чертовщины. Ясно было, что Андрюха сочиняет напропалую, но делал он это так непринуждённо, что улыбка не сходила с губ. — Уй-я, — вдруг зашипел Андрей, ужалившись той самой жухлой крапивой, через заросли которой мужественно продирался первым. Миша, поддавшись вдруг неведомому порыву, накинул на его плечи, обтянутые лишь тонкой кофтой, свою косуху. — О, спасибо! — Андрей, не ершась, закутался в плотную кожу и продолжил прокладывать путь. — Пипл, давайте за нами! — Далеко ещё эта ваша речка? — пропыхтел Миша, пропуская вперёд Машеньку, закутавшуюся в яркую вязаную шаль. — Нет, рядом, — сообщил Саня Леонтьев. — А ты, Миха, сам играешь? Музыкант? За разговором быстро выяснилось, что Саня, прозванный Ренегатом, не первый год мечется между хиппи и металлистами. Миша оживился. Битлов и Боба Дилана он, конечно, уважал, но любил, кроме панка, что-то тяжёленькое и бьющее по мозгам. — Металлисты играть умеют, согласись? — убеждал Ренегат. — А панки... — А панки не умеют, ё-моё, так в этом и фишка. — Ях, слышишь? Ты, значит, панк, раз до сих пор лажаешь, — поржал сзади Балу, тот самый, с дредами, и спросил у Михи: — У тебя группа своя? — Распалась. Остались только Вибраторы и я. У друга моего, Даньки, группа так называется, — пояснил Миша, видя, что на него смотрят уже все. — А у вас? — А мы играем помаленьку. Разное. Для души. Совсем скоро спустились на травянистый пустынный берег небольшой речушки, которая змейкой извивалась среди полей. Ранняя осень с грустью отсчитывала последние дни тепла, но воздух, прозрачный и сухой, колыхался от солнечного жара так же, как и летом, а тонкие паутинки серебрились в его лучах. Миша вдохнул полной грудью и невольно улыбнулся, мягко и радостно. Он чувствовал себя на удивление привольно и легко. Пацаны тем временем проворно поскидывали свои разноцветные шмотки, включая трусы, и, сверкая татухами и незагорелыми местами, ринулись купаться. Шурик с Машей отошли вдвоём куда-то в сторонку, а Миха застыл возле невысокого деревца, чувствуя себя на этом нудистском пляже очень не очень. Андрей тоже уже полностью разделся и бежал по воде, вздымая брызги. Миша вот совсем случайно зацепился за него горячим взглядом, облизал жадно, целиком, с макушки до ног, и вздрогнул всем телом. Андрей был очень ладным, гибким, изящным даже, с беззащитной шеей, на которой пульсировала жилка. Кожа его, загорелая и уже влажная, ярко блестела на солнце, капельки воды стекали по позвоночнику вниз. Миша покраснел, наверняка очень-очень густо, и быстро сел, отворачиваясь. Чёрт, опять эта хуйня. Миха давил её в себе уже несколько лет, а она лезла и лезла наружу, валила паром, как дым из ушей дракона. — Миха, ты чего застрял там? — обернулся Андрей, стоя по колено в речке. Он , кажется, весьма забавлялся заметным Мишиным смущением. — Чё, истинные панки купаются только при полном параде? Боишься, что раки кой-чего откусят? — Подавятся, — нарочито громко рассмеялся Миша, скинул футболку с Вишесом, стянул штаны, но чёрные плавки снимать не стал. Впрочем, Миша зря старался: едва он оказался в прохладной бодрящей воде, Андрей, поднырнув, тут же плавки с него сдёрнул, заорав дурниной: — Свободу всем частям тела! — Эй, отдай! — взревел Миша, не на шутку пересрав, и размашистыми гребками поплыл за ним. Догнал, притопил, обхватил руками. Андрей, скользкий и прохладный, захохотал, вывернулся из рук и нацепил трусы Мишке на голову. — Отличная купательная шапочка. Где-то рядом заливались хохотом Яха с Саней. Миха разозлился, рассвирепел даже и всерьёз вознамерился Андрея утопить, но чуть не хлебнул воды сам, зацепившись ногой за корягу, и излишне замолотил руками. — Э, спокойно, чего ты? Не паникуй. От страха всё съёжится, ракам и рыбкам не на что любоваться будет. — Это ты у меня скоро съёжишься, — угрожающе пообещал Миша, извернулся, водрузил плавки на то место, где они должны быть, и независимо погрёб к берегу. Андрей догнал его, раскинувшись на спине звездой: — Да ладно, не хмурься. Вода была прозрачной и чистой настолько, что Миша видел светлые волоски на его животе. И ниже тоже. Вообще всё видел. И картина эта так взбудоражила мозг и тело, что страшно стало, а Андрей тряхнул запястьем с феньками, которые не снял, и миролюбиво предложил: — Встань, я нырну с тебя. Вон, смотри, как Яшка с Саньки прыгает. И, не дождавшись возражения или согласия, покарабкался на Мишины плечи. Голый, мокрый и совсем ледяной. Миха сначала замер и оцепенел, но потом ничего, развеселился, и они брызгались в речке до стучащих зубов и посиневших губ. А потом валялись на берегу, и Миша старательно давил пузом поросший травой песок, гипнотизируя его, и осмелился подняться лишь тогда, когда все более-менее оделись, расселись в кружок, и Яшка взял в руки гитару, наигрывая мягко и спокойно. Миша заслушался и не заметил, как вдруг на его коленях оказалась голова Андрея. Он помурлыкал котом, приластился, перевернулся затылком и глянул Мише в глаза, напевая. У Миши что-то зашлось в груди, дыхание застряло где-то в горле и отчего-то вспомнились дурацкие истории про любовь с первого взгляда. Миша совершенно потерял счёт времени. Сидел, будто в трансе, машинально гладил Андрея по волосам, словно кота, и вздрагивал, когда тот шевелился и смешно морщил нос. — Ну что, пора смочить горло? — наконец прервал всеобщую медитацию Балу. — Яш, выкладывай, что ты там насобирал. Яшка, со звоном отложив гитару, потянулся к рюкзаку, который Миша видел за спиной Саньки Ренегата, и стал, позвякивая, выставлять бутылки: пиво, портвейн и дешёвые крепкие коктейли. Миша повёлся на яркую картинку и отхватил себе что-то ядовито-оранжевое, сильно пахнущее химическим апельсином и спиртом. С жадностью выдул полбутылки и, абсолютно всем теперь довольный, разлёгся на траве, уже не стесняясь. — Мальчишки, вы не налегайте, нам ещё до поля, где фестиваль, топать. — Машунь, не волнуйся, — уверил её Балунов. Миша допил коктейль, взял ещё один и совсем растворился в солнце, радости и круговерти. — Андрюх, — Миша прихватил за плечо Андрея, который вертелся рядом, — ты извини, что я за девчонку тебя принял. — Спасибо, что не за зайчонка. Или лягушонка. Или ещё какую неведомую зверушку. — Ты не похож на лягушку, — максимально серьёзно возразил Миша. — Точно? Может быть. А на зайца похож. Смотри, — он вынул блокнот и в несколько быстрых движений нарисовал свой портрет в образе зайца. — Ух ты, круто! А меня можешь? Сидели рядом, касаясь друг друга голыми плечами, и Мише было весело и свободно, как ни с кем. Он болтал обо всём, что приходило в голову, шутил сам и смеялся над шутками Андрея, и улыбался. — Ребят, а долго ещё идти? — спохватился Миша, когда солнце слегка склонилось к горизонту, и в воздухе замаячил вечер. — Скоро уже прибалтийские панки играют, я хочу послушать! — Ускоряемся! — подскочил Андрей, будто ему тоже кровь из носу надо было послушать этих панков, и стал всех поторапливать. Наконец, выдвинулись в путь, растянувшись по лугу, перекрикиваясь и прячась в высокой траве. Миша искал Андрея, находил, ловил, ронял обратно в траву. Долго боролись и ржали, прыгали по кочкам, обошли сторонкой гигантский муравейник и устремились на встречу багряному осеннему закату. — Андрей, ты скажи мне свой адрес, я приду на барабашку смотреть, забились же, да? — В Купчино. Вот, — Андрей вырвал из блокнота листок с заячьим автопортретом и нацарапал адрес. — Не потеряй. Миша кивнул и аккуратно положил свернутую бумажку в карман. Фестиваль уже шумел разрывными басами и гитарными запилами. Ребята пересекли дачный посёлок, жители которого были весьма недовольны таким нашествием неформалов, и потопали дальше, по пыльной дороге, к пропускному пункту. Предприимчивый Яшка собрал всю оставшуюся алкашку и спрятал куда-то в свой секретный рюкзак таким макаром, чтобы охранники не нашли. Миша, топчась в очереди, с ненавистью смотрел на омоновцев и обычных ментов, шмонающих народ. Эти стражи порядки вечно портили все концерты, не врубались, чем слэм отличается от драки, и мочили всех подряд. Если б не Андрюха, сладко дышащий в ухо, он бы, наверное, уже залупился на обыскивающего его мента, но сдержался и, наконец ворвавшись на территорию феста, первым делом стал пробираться к сцене. — Я с тобой, Мих, — увязался за ним Андрей, а следом и его приятели, и Миша был этому рад. Аккуратно работая локтями, они протолкались поближе, где Миша, к своей радости, увидел высокий зелёный Данькин ирокез. — Дань, я тут! Офигенно, они прямо у сцены! Погнали туда! Под всеобщее недовольство он, крепко схватив Андрея за руку, пролез ещё ближе, лучезарно улыбаясь, и совсем не ожидал, что его встретят так нелестно. — Горш, ты где был? Ты чё, вот с этими закорешился? Ну ты даёшь. — Не понял, — Миша, который за время путешествия по полям проникся ко всем хиппи интересом и дружелюбием, безмерно удивился. — Это вот Андрей, он тоже в группе играет, стихи пишет, рисует, мы отлично сошлись. Это Яша, гитарист. Чё за разделение-то такое на наших и ваших? — Горшок, это я не понял. Тебе голову солнцем напекло? Это длинноволосые хиппари, пидарасы, блять, ты охуел их сюда к сцене тащить? Мы стоим здесь три часа! А вы припёрлись на всё готовое! Миха взревел, сплюнул на кулак и зарядил Дане в рожу. Андрей проворно подхватил его и оттащил в сторону. — Не надо, ты что. Это твои друзья. И они в самом деле стоят здесь уже давно. Мы отойдём, без проблем. — Конечно, отойдём, — подтвердил Балу, — вот только сначала... Маш, отвернись, пожалуйста, и не смотри. Он закатал рукава рубахи и элегантно звезданул Дане прямо в нос, поверх Мишкиного удара. — Это тебе за пидарасов. Выбирай выражения, пунк. Не смотри, что я добрый, я тебе так пацификом по голове настучу, пожалеешь, что родился. Неминуемо завязалась драка. И Миша понял, что ему надо выбирать, на чьей он стороне. Маша попискивала и ойкала, Саня и Яша отталкивали её подальше, Шурка и Андрей лихо махали кулаками, а Миша метался туда-сюда, создавая видимость суеты, а потом всё же повис на Даньке, пытаясь просто уронить и поговорить. — Пацаны, послушайте, — Яша, вскарабкавшись на Реника, поднял вверх руку, — ну что мы делим? Злом не искоренишь зло, ну? Мих, скажи им. Ты вот правильно делаешь, не делишь мир на белое и чёрное. Его никто не слушал, и Яша заорал, непонятно, всерьёз, или нет: — Шухер, менты! Андрей, легко опомнившись, сцапал Мишу с повисшим на нём Данькой и поволок за собой уже в обратную сторону. Толпа обрадованно подалась вперёд, явно довольная тем, что драка прекратилась на таких выгодных для всех условиях. Миша успел с сожалением оглянуться на сцену, куда вот-вот должны уже были выйти музыканты, показал Дане язык и скривился, но Андрей упрямо потащил их дальше: — Да быстрее вы, прикроют, и привет! Я в ментовку не хочу. Вон бегут уже с дубинками. Выбрались из толпы на поляну, подальше, за палатки, и почти сцепились снова, но Андрей вдруг сокрушённо и громко вздохнул, садясь на траву в позе лотоса: — Ну вот, опять насилие. А ведь могли бы просто посидеть, выпить... — Выпить? — Даня даже разжал хватку и выпустил Мишу, проворно отползшего в сторону. — А есть чё? — Яха! Доставай! Панки слетелись на бухло, как мухи на варенье, и перемирие было заключено сразу же и надолго. Тем временем зрители взревели, приветствуя группу. Миша сматерился и подтянул к себе полюбившийся коктейль: — Чё, довольны? Теперь ни нашим ни вашим, блять. Нихуя не видно. — Зато слышно отлично, — возразил Андрей, встал, потянул за собой Мишу. Положил ладони на его плечи и стал высоко подпрыгивать. — Пого? — Пого! Миша, подхваченный грязными гитарными ритмами, совершенно ничего уже не понимая, замотал башкой и тоже подпрыгнул. Через минуту, совершенно стихийно, они втянули всех в круг и отрывались так, как никогда в жизни. — Я думал, хиппи такое не слушают! — Мы слушаем всё, что хотим. Свобода, понимаешь? Вся злость и агрессия выплеснулись бешеными танцами и слэмом, Миша скакал как заведённый, обнимал всех подряд и веселился, а под конец запрыгнул на Андрея и уронил его. Они покатились по вытоптанной траве, смеясь, упёрлись в угол чьей-то палатки и расхохотались. Песня кончилась, Миша оглушительно свистнул, Андрей тоже издал восторженный вопль и, обхватив его за шею безумно горячими руками, взял и... нежно-нежно прижался губами к щеке. Сверкнул невозможно голубыми глазами, и отодвинулся, как ни в чём не бывало. Потный весь, мокрые волосы свисают мышиными хвостиками, а взгляд мягкий, лучистый и будто влюблённый. Миша разучился дышать, мысли заметались по черепной коробке шариками для пинг-понга. Следующей ночью сидели вокруг костра все вместе: панки, хиппи, парочка забредших готов и эмо и простые чуваки в джинсах и футболках без всяких опознавательных знаков. Миша устроился напротив Андрея. Он слегка испугался вчерашнего странного поцелуя в щёчку, невинного, какие бывают только между девчонками-подружками, весь день сторонился Князя, держась поближе к своим друзьям, и косился теперь на него исподлобья. Чего он хочет? Влюбился, что ли? Мишка вот, похоже... Да. Миша задумался, вытянув длинные гудящие ноги, выпустил Князя из поля зрения и вдруг обнаружил его прямо рядом с собой. — Мих, ты чё, стремаешься меня? — Да не... Просто то к сцене, то от сцены, забегался, никак не мог с тобой состыковаться. — А я тебе не станция Мир, чтоб со мной стыковаться. Ладно. Держи вот, дарю. На память. И помни, мы с барабашкой ждём тебя. Если не придёшь, он тебе во сне являться начнёт. Миша засмеялся, взял красно-жёлтую фенечку, неловко задержав пальцы Андрея в своих. — Спасибо. Ты... Прикольный, Андрюх. Вы завтра на какой электричке едете? — А мы не на электричке, мы стопом. Страну хотим посмотреть. — А... Когда же мне к тебе приходить? — Когда я дома буду. — А как я узнаю? — Сердцем почуешь, Мих, — шепнул ему на ухо Андрей и быстро растворился в темноте за костром. Горький дым от костра попал в нос, Миша закашлялся, спрятал лицо в сгиб локтя. — О, Миха, у тебя теперь тоже фенька? А чё она значит? — спросил Даня, склонившись к запястью. Миша поспешно положил руку себе на колено, поправил рукав косухи. — Не знаю. Просто побрякушка на память. Они любят такие. — Да не, ты чё, у хиппарей они всегда со смыслом, я знаю, — с видом эксперта подхватил, переползая через Данькины ноги, ещё один их приятель, Рябчик. — Только не помню… — Я узнаю! — вскочил Миша и огляделся. Все хиппи будто сквозь землю провалились. Куда они подевались? Миша пошёл вдоль палаток, бесцеремонно заглянул в одну, знакомую, оранжевую с синей заплаткой. — Андрюх, уйди пока, занято, — отрывисто бросил ему Сашка Ренегат, мельком обернулся и сматерился. — Блять. Мих, это ты? Чего тебе? — Я... А-Андрея ищу, — еле вымолвил Миша, глядя на кудрявую макушку, что виднелась за Сашкиным плечом. Чёрт... Что они там делают? — Его тут нет. Уйди, а? Мешаешь. — Извиняюсь, — кашлянул Миха и поскорее вжикнул молнией, закрывая вход палатки. Вот тебе и свободная любовь в действии. Охренеть можно. Лижутся там, обнимаются. Бля... Михе тоже очень захотелось. Хотя бы попробовать на вкус тонкие губы Андрея. Тоже на память. Балу и Мышка нашлись в самом тёмном уголке поля, окружённые клубами дыма и ещё двумя-тремя девчонками. — О, пунк. Будешь? — Балу протянул ему уже зажжённый косяк. — Падай. Миша присел, решительно затянулся, стремясь расслабиться, и откинулся на спину. Над головой мерцали далёкие звезды. Он затянулся еще раз, дым обжёг горло, но в голове уже стало не так колко. Звезды, сука, как будто бусинки на нитке, на браслете, и нитка эта болтается, вот-вот запутается. А Андрей… Тоже запутал, блин, Мишу. Сначала выглядит, как девчонка, сзади, а потом целует, как будто всю жизнь ждал. А вот Миша не ждал. Миша концерта ждал, фестиваля, а не этого всего. Или ждал? Глаза закрываются, а перед ними эти, его, Андреевы… Голубые, как… как бутылочное стекло в луже после дождя. Или как небо, когда на земле лежишь. Миша перевернулся на живот, уткнулся лицом в траву. Трава пахнет землей и чем-то ещё… странным. Наверное, Андреем. Да, точно, Андреем. Он точно травой пахнет. Или цветами? А если смешать траву, не эту, а ту, которая сейчас дымит, и цветы? Получится какой-то хипповый микс? Надо будет ему рассказать. Или не надо? Или надо, но потом? А что будет потом? Может, он, Миша, тоже хиппи? Просто не знал об этом. Надо найти Андрея, и всё ему рассказать. И про браслет... Точно, фенечка! — Маш! — Миша катнулся к ней, почувствовав себя гусеницей без рук и ног. — А у меня, смотри, вот. — Ух ты! Повезло, Мишка. — Почему? — Втрескался в тебя кто-то. Такие феньки — они как признание, — пояснил Балу. — Ещё косячок? — Заверни. — Мани-мани давай, — пощёлкал пальцами Шура. — Нету у меня… — Ну ладно, по дружбе, держи. От сердца отрываю. Сердце! Миша вспомнил, что нужно слушать зов сердца, и побрёл дальше, улыбаясь. Бляха-муха, Андрюха ему в любви признался, а он всё ушами прохлопал. Но где его искать? Миха встал на краю палаточного городка, вдохнул поглубже и заорал: — Андрей! Князь! Андрюха! Ходил везде, заглядывал в палатки — нету. Уехал, что ли, уже? Один... И в самом конце поля, у заборчика, наконец нашёл. Андрей сидел на корточках и внимательно смотрел на землю. — Чего там? — шёпотом спросил Мишка. — Муравьишка. Смотри, не спит. Наверно, мы его разбудили. Или он не успел до заката в муравейник. — И что делать? — Ждать рассвета. — А можно с тобой? — Садись. Миша загрёб его в объятия и молча упёрся лбом в лоб. Андрей смешно принюхался сморщенным носом. Миша не выдержал и передал ему дым через цыганский поцелуй, жадно прижимаясь к губам теперь уже по-настоящему. — У кого узнал? — тяжело дыша, спросил Андрей. — У Машки. А вот эта фенька чего значит? — Миша взялся за чёрный с синим браслет. — Эта? Ничего. Символика — удел пионеров. — Не понял… — Дурачок. Какая разница, какого она цвета? Хоть чёрная, хоть белая. Я тебе подарил, потому что ты мне нравишься. — А-а, — Миша ещё сильнее прижался к нему, щека к щеке, и признался, — ты мне тоже. Ты... Ты это... Как песня, которую хочется слушать бесконечно. Кассета затрётся до дыр, и пускай. — А у меня что затрётся? — Всё, — решительно выпалил Миша и уронил его в траву. Тёплые губы, с привкусом терпкого дыма, сладкие и липкие, как разогретый солнцем мёд, колючая светлая щетинка, феньки на тонких запястьях, цветастая рубаха — а под ней выпирают изящные ключицы. Миша целовал их, заполошно, быстро, очень суетливо. Боялся, что Андрей исчезнет, что наваждение пройдёт, а дурман рассеется утренним туманом, и прижимался крепче. Волновался безумно. Андрей целовал в ответ, проворно забравшись ладонями под футболку. Миша сходил с ума от того, что кто-то трогает его так, и терялся. Очень много всего. Горячо, чересчур горячо. Слишком чувствительная кожа, как у бабочки. Поцелуи повсюду. Губы влажные, острые зубы, запах… Ночная осень, роса, давно скошенная сопревшая трава. Поцелуй в живот. Так неправильно, так боязно и так… Приятно. Сладко. Невыносимо. Звон бляхи ремня. Пальцы, губы, скрученное под сильным давлением влечение, напряжение сверх возможного. Словно он газ, что вырвался из баллона и распыляется, рассыпается капельками, летит куда-то, как пушинка одуванчика. Нежное рычание прямо в ухо, очень тесные объятия, оголённая кожа и такие же нервы. Безумие. Страсть. Невероятный огонь, безграничная нежность. Ласка. Тепло. Всхлип, короткий полустон, освобождение и яркая вспышка. Миша тяжело дышал, обнимал Андрея, чтобы не замёрзнуть, и вздрагивал. Мурашки всё ещё бегали по коже. — Андрюх, это же не сон? Не глюк? Всё вот сейчас по правде было? — Посмотри на мои пальцы, — его голос дрожал, как и влажные руки, которыми он отобрал у Миши сигарету. — И на свои тоже. Если это и сон, то точно поллюционный. Я не против. Миша незаметно вытер пальцы о траву, хихикнув. Дальний край поля заливал золотистый рассвет. Миша обрадовался первым горячим лучам, Андрей зевнул, докурил и приклонил голову на его плечо. Он быстро задремал, приоткрыв во сне рот, а Миша боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть лёгкое пушистое счастье. Днём Миша, терзаемый разными мыслями, дошёл вместе с друганами до электрички, но развернулся на ступеньках и никуда не поехал, спрыгнув прямиком на Андрея, растерянно стоящего на платформе. — С вами поеду. Найдётся для меня местечко? — Я стопну для тебя самую крутую тачку, — пообещал Андрей, крепко удерживая его в своих руках. — Запорожец? — Трактор. В ковше поедем. — С тобой — хоть где, — пожал плечами Миша и расцеловал ему всё лицо