к вопросу о ненужности

      Кэйа обычно с радостью заваливался в «Долю Ангелов». Подумаешь, вечно хмурый бармен, что испепеляет взглядом, когда просишь очередную порцию Полуденной смерти. Подумаешь, громкие завсегдатаи, настаивающие на очередной интереснейшей истории от капитана Альбериха. Подумаешь, легкое головокружение от спертого воздуха таверны.       Но сегодня — отвратительное сегодня — ноги капитана настойчиво отказывались идти в знакомую сторону. Правда, их, да и самого Альбериха, никто особо не спрашивал. Эола буквально тащила его за собой, бормоча что-то про возмездие и ненависть, и капитану приходилось лениво следовать за ней. — Тебе стоит похудеть, капитан, — буркнула Лоуренс, когда они оказались у привычной вывески. У входа им встретился Чарльз — бармен неспешно отряхивал свою одежду и выглядел довольным — наверняка отработал еще одну лишнюю смену, чтобы подкопить денег — Кейа недавно узнал, что он собирает средства для подарка кому-то дорогому. — Я и так редко ем, — вяло возразил Альберих, приветливо кивнув Чарльзу. Эола лишь легонько наклонила голову в знак приветствия и снова вернула внимание к капитану. — Зато ты с удовольствием пьешь, — беззлобно заметила девушка и потянула дверь таверны на себя. Кейа состроил привычную ухмылку, но как только заметил, что Лоуренс перевела свой взгляд — облегченно опустил уголки губ. Идея идти сегодня в таверну все еще казалась ужасной, как и идея идти куда-либо кроме своей скромной квартирки в казармах Ордо. Он не был сегодня настроен искрометно шутить и сохранять беззаботность в каждом движении. А от мысли, что придется еще и здороваться с каждым завсегдатаем, да еще и выслушивать глупые истории местных выпивох — была готова разболеться голова. Конечно, Кейа мог проигнорировать кучу радостно-ожидающих взглядов, но не в его силах было отказать этим людям — в конце концов, он с удовольствием проводил с ними вечера за игрой в карты или обсуждением новых изобретений из далекого Фонтейна — и так не хотел видеть разочарования в знакомых лицах. Таверна как обычно встретила шумом и стуком бокалов. Кейа расплылся в мягкой улыбке, и к нему тут же поспешили несколько искателей приключений. Эола, увидев это, лишь тихо фыркнула — и прошествовала к барной стойке. Стук ее каблуков терялся в звонком смехе посетителей. — Одну Полуденную смерть, — ее голос был холоден, словно намекая на ее Глаз Бога, но лишь единицы знали, что этот выверенный тон — результат сотни уроков хороших манер и этикета, которые пришлось вытерпеть наследнице клана Лоуренс, прежде чем она обрела призрачную, но свободу. — Обычно ты пьешь вино из одуванчиков, — безразлично произносит рыжеволосый бармен — по совместительству, еще одна важная фигура города свободы. Лоуренс складывает руки на груди, словно чувствуя себя так защищеннее. И она никогда не признается, что, быть может, ей приятно, что люди могут не только помнить историю злодеяний их семьи, которой уже много веков, но и ее привычки и предпочтения. Быть может, когда-нибудь люди Мондштадта увидят ее саму, а не только кровавый след семьи Лоуренс. — Это не для меня, — все же отвечает девушка, стараясь убрать из голоса привычный лед. И хотя перед ней Дилюк Рагнвиндр, к которому она не питает особой симпатии — Эола не хочет показаться необоснованно грубой. — Для капитана? — тон бармена ни на йоту не меняется, но стакан, так тщательно протираемый, слишком резко опускается. Эола молча кивает, не видя ничего криминального в привычном для Альбериха алкоголе.       Она разворачивается, чтобы отыскать взглядом капитана, и находит того в толпе зевак и приключенцев — внимательно слушающего чью-то историю, и старающегося уделить внимание каждому из собравшихся вокруг него. Боковым взглядом девушка замечает, что взор Рагнвиндра устремлен туда же. Легкий смешок вырывается непроизвольно, и девушка прикрывает рот ладонью.       Кэйа как раз вырывается к барной стойке к моменту, когда Дилюк ставит напиток перед Эолой. Та четко выверенным движением отправляет его по поверхности стойки прямо капитану в руки, отчего тот расплывается в слабой улыбке. — Мило с вашей стороны, капитан разведки, — привычной полуигривой интонацией произносит Альберих, принимая напиток. Он уже тянется к карману, чтобы вытащить пару монет, но Лоуренс, сидящая рядом, перехватывает его руку раньше. — Месть будет лучшей расплатой, — вздернув нос, с напускной серьезностью заявляет Эола, — но не сегодня, — чересчур мягко заканчивает девушка, пытливо вглядываясь в лицо капитана. Тот глазами — глазом, если быть точнее, — встречаться не горит желанием, напиток отпивает лишь один раз, и даже Дилюка нежно-колкими фразами не достает. Лоуренс чувствует, как внутри рождается беспокойство, маленькой льдинкой стуча по сердцу. И она неловко-отчаянно, непривычное для нее сочетание, пытается заглянуть в радужку-звездочку, будто это поможет найти ответы. Альберих — вечно закрытая книга с сияющей обложкой; Эола не наивна, и не собирается записывать себя в разряд тех, кто может эту самую книгу открыть, но… Она помнит пронизывающие вечера в кабинетах Ордо, когда Альберих встречал ее с очередной миссии вдали от Монда. Помнит снежинки, что сыпались с ее век, когда капитана ранили на Хребте, и собственную злость, на то, что обладателя крио элемента туда вообще отправили. Альберих знает о коварстве ее семьи практически столько же, сколько и сама Лоуренс. Но… Он никогда не был тем, кто бы осуждал ее происхождение, или желание вступить в орден. Альберих помог ей найти общий язык с собственным отрядом, помог скрасить одинокое существование в стенах Ордо, в перерывах между миссиями, помог почувствовать себя свободнее. Они были… приятелями? коллегами? товарищами? Друзьями? В любом случае, Эоле определенно была небезразлична судьба капитана. Поэтому ей пришлось перебороть себя, и плавным движением подвинуться ближе, неловко устраивая ладонь на плече Кэйи. Медленно отодвинув алкоголь от капитана, Лоуренс почувствовала, как ее бледные щеки розовеют. Искристая звездочка смотрела на нее — грусть перемешенная с щемящей нежностью — и девушка не могла отвести взгляд. — Не заслуживаю, — прошептал Кэйа, и голос его ужасно дрогнул. Капитан постарался улыбнуться, но улыбка вышла кукольно-неестественная. Он мягко сбросил руку девушки, и замотал головой, — Я не заслуживаю всех вас. Мгновение — дуновение ветра в спертом помещении — Альберих рывком вскочил из-за стойки, и не оборачиваясь, исчез в толпе выпивших, пробираясь к выходу. Бокал, протираемый Дилюком дольше положенного, выскользнул из рук бармена. Стекло разлетелось по деревянному полу, но звук вышел тихим — люди шумели намного громче. Пальцы бармена подрагивали, но лицо сохраняло — пыталось сохранить — полную невозмутимость. — Он плакал. Это все, что сказала Эола. Простая констатация факта, разрушившая образ безразличия, который Дилюк так тщательно выстраивал.       Этой ночью капитан разведки выпила гораздо больше, чем следовало. Таверна закрывалась — Лоуренс еле стояла на ногах. Завтра ее снова ждут презрительные взоры жителей Монда, завтра она снова зайдет в орден с высоко поднятой головой и пропустит мимо ушей все те отвратительные вещи, о которых сплетничают новобранцы. Все это будет завтра, а пока Эола может позволить себе вглядываться в ночное небо, выискивая взглядом созвездие Морской пены, которое всегда светит для нее ярче остальных.       Этой ночью Дилюк Рагнвиндр размышлял о своей жизни гораздо больше, чем следовало. Полуночный герой кроваво расправлялся с лагерями хиличурлов и магами Бездны. Три изначально намеченных места превратились в пять, затем в семь, и на десятом лагере Дилюк понял, что выдохся. Его тело устало, но душа — все еще болела, ненавязчиво напоминая о дне его восемнадцатилетия — навсегда закрывающий глаза отец, отвратительная грязь, в которой было испачкано все, глаз порчи, валяющийся рядом, застывший статуей Кэйа. Кэйа… когда-то худенький мальчишка с растрепанными волосами, опасливо шагающий за ним по особняку Рагнвиндров, или вытянувшийся юноша, кокетливо улыбающийся всем дамам на приемах, или рыцарь ордена, лучше всех владеющий одноручным мечом, даже не догадывающийся, что лишь один его брошенный из-под полуприкрытых глаз взгляд заставляет Дилюка заливаться краской. …Или шпион из давно забытых земель, что понесли кару Селестии. Дилюк дал себе слово, что разрубил мечом в тот роковой день все, что их связывало с Альберихом. Но, прежде чем исчезнуть на долгие четыре года, пытаясь найти ответы, которые уже никого бы не вернули, Дилюк не уследил за тем, что Кэйа успел кое-что забрать у него. Сердце маленького мальчика, храброго юноши, благородного ночного героя — навсегда было отдано Альбериху. Даже если тот не знал об этом.       И пока лагеря монстров горели кроваво-красным огнем, душа мастера пылала вместе с ними. «Я не заслуживаю всех вас» — фраза, брошенная названным братом, прокручивалась, словно пластинка. Все эти года Рагнвиндр думал лишь о том, какую боль предательство самого дорогого человека принесло ему. Но никогда не допускал мысль о том, что сердце Кэйи может так же быть изорвано в клочья.       Этой ночью капитан кавалерии творил больше глупостей, чем следовало. Например, отправил весточку одному далекому другу. И чуть не оступился на одном из карнизов, когда забирался на крышу ордена. Вид, открывающийся оттуда, стоил даже неосторожной смерти, но благо, сегодня она обошла капитана, лишь легонько коснувшись. Небо Монда было слишком прекрасно. Кэйа заметил созвездия Павлиньего Пера и Мудрой Совы, расположенные сегодня особенно близко к друг другу. «И даже так между ними миллионы световых лет» — подумалось Альбериху. Он не был настроен сегодня на очередное самокопание — а ведь в последнюю неделю, кто бы мог подумать, это стало чуть ли не его рутиной. Но проскользнувшая мысль о Дилюке повлекла за собой кучу других, заставляя Кэйю снова чувствовать себя беззащитным ребенком, брошенным собственным отцом. Он ведь был «последней надеждой» целого народа. И не смог нести этот груз в одиночку. Быть может, именно это и погубило его. Может, ему стоило отдалиться от улыбающегося мальчика с огненными волосами, от Крепуса, что обладал слишком большим сердцем, от винокурни, что заменила ему холодные стены полуразрушенного замка? Может он сделал ошибку, когда, влюбившись в юного мастера, незаметно полюбил Мондштадт, ставший новым домом?       Первые лучи рассвета намекали капитану вернуться в казармы ордена, чтобы урвать хотя бы часок сна. Звезды постепенно исчезали с небесного полотна, а размышления о своем существовании переходили в терзания наспех склеенной души. «Мне не стоило показывать свою слабость. Эти люди не должны забивать свою голову моими проблемами. Какой же я идиот» — ночь никогда не винила Альбериха в своей слабости, но утро, приходившее ей на смену, заставляло того вспоминать о всех грехах, что он успел совершить.

***

— Служба начнется позже. Зачем пришел? Голос сестры Розарии был по обыкновению холоден, будто температура на Драконьем Хребте, но Кэйа давно научился отличать в нем нотки усталости. — Исповедоваться прекрасной сестре? — усмехнувшись, предположил капитан, с теплотой в груди замечая, как хмурое лицо Розарии сменилось на что-то более… нечитаемое. Кэйа постарался сохранить серьезное выражение, произнося: — Как насчет прогулки со мной, сестра? Вы же отпустите все мои грехи? — неуместная улыбка все-таки появилась на последних словах, и Кэйа еле сдержался от смешка. Его грехи… их уже не вымолить в соборе у Семерых, их не искупить, и ничего уже не исправить. Глупо надеяться на то, что грешника можно помиловать. Розария отвела взгляд, и, Кэйа мог поклясться, что на секунду, лишь на одну секунду, что-то в его просьбе смутило безразличную ко всему сестру. Мягкий румянец аккуратно окрасил бледные щеки, оставляя след и на тоненьком носике. Кэйа даже залюбовался этим зрелищем, отмечая, что смущение несказанно идет ледяной монахине. Но, разумеется, промолчал. — Лучше бы ты пришел вечером, как обычно, — справившись с румянцем и придав лицу невозмутимости, вяло ответила Розария, однако довольно быстро скинула какую-то толстую церковную книгу только что пришедшей сестре Виктории и, потянув за собой Альбериха, поспешила покинуть собор. Уже на площади, как показалось Кэйе, ее настроение значительно улучшилось. Мертвенно-бледная кожа, получив хоть немного солнечного света, походила на дорогой фарфор, а синяки под глазами выглядели не так удручающе. — В соборе… душно? — мягко поинтересовался Альберих, однозначно вкладывая сюда несколько мыслей, коснувшись запястья сестры. — Это все стены. — пожимает плечами девушка, замечая, что они уже пересекли площадь и спускаются вниз. — И сестры. — Сестра Виктория снова поучает тебя? — заботливо интересуется Кэйа, следя за каждым равнодушным взглядом, которым Розария окидывает мондштадские домики и весело болтающих Сару и Маргариту. Альбериху нравятся их прогулки. Степенные, ленивые движения Розарии никогда не заставляют идти быстрее, чем хочет сам капитан. А еще перед ней можно обойтись без ненужных улыбок и фальшивой радости. Потому что… …Розария просто принимает его.       Когда он впервые видит нескладную девочку-подростка, которую приводит Варка из очередной вылазки, то в Кэйе сквозит любопытство. Девочка выглядит мрачно и одиноко, а Варка отправляет ее в ученицы сестре Виктории, выглядя при этом так, будто сделал одно из самых верных решений в жизни. Кэйа тогда хочет расспросить Дилюка о ней, но юный капитан лишь отмахивается, говоря о том, что это дело магистра. Альберих называет брата занудой, но спустя несколько дней оставляет все попытки узнать что-то. Едва ли любопытство Кэйи утихает.       Когда он видит ее снова, то на ней уже платье сестры, изорванное в нескольких местах и отвратительно грязное. Они встречаются почти в полночь, недалеко от Вольфендома, и интерес Альбериха разгорается вновь. Сестра выглядит чертовски усталой. И все такой же одинокой. Кэйа хочет улыбнуться и состроить фирменное личико, перед которым мало кто может устоять (быть может, лишь несносный братец, постоянно погруженный в работу капитана). Сестра меланхолично приближается к нему, и в лунном свете блеск в ее ладони привлекает внимание капитана. Кинжал. Весь в крови. Отлив лунного света ложится и на платье — Кэйа ежится — грязь, что показалась ему, на самом деле оказывается кровью, пропитавшей ткань. — Думаешь убить меня? Лед в голосе пронизывает парня. — Нет, нет, что ты. — Альберих испуганно машет ладонями, на секунду жалея, что убрал меч в ножны, а не оставил болтаться на поясе. Эта таинственная сестра, определенно, до жути пугает его. И это еще больше распаляет интерес. — Тогда иди своей дорогой. — Ты ранена? — Альберих игнорирует предыдущие слова девушки, замечая, как одной рукой она сжимает тонкую талию. — Не важно, — девушка все еще опасливо смотрит на него, но кинжал убирает куда-то под платье, не заботясь о том, что может открыться взгляду парня. Ее давно не удивить плотским желанием в глазах мужчин, и тем более, она давно умеет такие желания пресекать. Но Кэйа не обращает на это внимание, лишь стремительно приближаясь к ней, и хватая ее за вторую руку. Кровоточащая рана, что скрыта лишь лоскутком остатков ткани — выглядит чертовски ужасно. Кэйа пытается вспомнить все уроки оказания первой помощи, жалея, что слишком много времени бездельничал, пока Дилюк сосредоточенно записывал все, что говорил учитель. — Отпусти,— приказывает сестра, и Кэйа послушно отступает. Но лишь для того, чтобы разорвать свою белую рубашку, которая обычно скрыта рыцарским жилетом. Две минуты и несколько ловких движений смуглых рук — рана плотно перевязана и, Кэйа готов молиться всем богам, почти не кровоточит. Сестра удивленно хлопает глазами, и эта эмоция так странно смотрится на бледном, изможденном лице, что Кэйа решает отпечатать это в памяти. — Ты… спасибо. — Кэйа Альберих, — отвечает он, мельком осматривая сестру на наличие других ран. Кэйа много думает в момент их знакомства: ему нужно как-то вернуть ее в Монд, а еще постараться отмыть хоть немного в Сидровом озере, и не забыть проверить после в Соборе. — Розария, — сестра в этот момент не думает ни о чем. Стая разбойников, похитители сокровищ и брызжущая кровь позабыты в это мгновение. Кровь все еще неприятно стекает с платья, и рана отдается тупой болью. Но это мелочи, не занимающие ее голову дольше пары секунд. Однако мысль о необычайно красивой звездочке в глазах Альбериха оседает где-то на периферии.       Они пересекаются после рокового дня для Кэйи Альбериха. Парень разбит, и целебный чай Джинн, как и ее теплые объятия, к сожалению, не помогают в этот раз. Ободряющие слова магистра и даже последующая за этим новая должность еще больше тревожат свежие раны. И лишь сонное пение сестры Розарии у причала Сидрового озера действует на него успокаивающе. Они встречают много рассветов подряд, и Альберих засыпает на ее плече, чувствуя, как нежно сестра треплет его волосы. Он никогда не просыпается от ее мягких прикосновений губ. Это к лучшему, думает Розария, снова и снова подставляя дружеское плечо.       Кэйа Альберих становится человеком, ради которого Розария растопила свое сердце.

***

      Сестра Розария с привычным для нее безразличием позволяет пальцам Альбериха обхватить ее запястье. И нет, черт возьми, Дилюк не подглядывает за этой крио-парочкой, от которой веет морозом за пару метров. Просто... Что-то в груди неприятно колет, стоит увидеть Кэйю таким... расслабленным. Таким... настоящим. И больно вовсе не от искренности названного брата, а от того, что он уже давно не может быть таким с ним. Дилюк ведь сам все давно разрушил. Сжег мосты, выстроил каменные неприступные стены, закрылся в собственной скорлупе, отвергнув все попытки Кэйи выстроить хоть какое-то подобие приятельских отношений. Может ли он исправить все?