За кулисами твоей души

      Побег от проблем никогда не будет самым лучшим решением. Рано или поздно всё вернется обратно, судьба заставит пройти через препятствия во второй раз, лишь бы человек усвоил урок и перешел на новый уровень своей жизни.              Опера Гарнье — одно из самых известных и старинных зданий театра, оперы и балета в Париже. Отличается оно богатой историей, своей необычной архитектурой и большим количеством туристов, желающих на свои глаза увидеть золотые статуи, высокие стены, украшенные картинами и настоящими старинными подсвечниками. Ведь Гранд-оперу можно считать настоящим замком, побывав там, можно смело говорить, что увидел всё в своей жизни. Длинные коридоры, золотые оттенки, переполняющие здание, фрески, старинные люстры, множество скульптур и комнат. Глаза разбегаются от увиденной красоты и богатства. Порой, даже трудно поверить, что сама опера была построена ещё во времена Наполеона Бонапарта и пережила ещё очень много исторических периодов.              Снаружи Опера Гарнье выглядит красиво, богато, но не сильно выделяется на фоне множества старинных зданий в Париже. Высокое здание белого цвета, с огромным количеством колонн и парапетов, а также украшены огромным количеством скульптур — к примеру, статуи ангелов, девушек или горгулий возле входа. Сама архитектура здания подсказывает туристам стиль, в котором выполнено данное сооружение.              Внутри здания всё слишком красиво, будто в настоящем королевском дворце: в подсвечниках мерцают маленькие желтые огоньки, стены украшают фрески и красивые картины в золотых рамках. По всему периметру парадной расположены скульптуры, цветы и вазы. Многие туристы навещают Гранд-оперу не только ради того, чтобы полюбоваться или сфотографироваться возле известного здания, но и для того, чтобы насладиться театральным выступлением или музыкальным концертом.              Прогуливаясь по зданию, всегда можно услышать как проводят репетиции актеры или оркестр, готовясь к очередному выступлению, как кто-то из работников что-то нервно ищет, жадно кусая губы. Все они, люди, которые отдали себя искусству, напоминают муравьев в одном большом замке-муравейнике. Кто-то веселится, кто-то упорно учит текст, примеряя на себе новые образы, а кто-то просто Маринетт — стоит возле черного выхода, оперевшись на парапет, и докуривает очередную сигарету. Тонкие длинные пальцы некрепко сжимают никотиновую палочку, а с красноватых пухлых губ срывается едкий дым. Он неприятно обжигает полость рта, моментально высушивает слюну и обжигает горячим порывом кожу. Черные короткие волосы колыхает ветер, а взор синих, подобно замерзшему океану, глаз устремлен в осеннюю даль. Листва на худых молодых деревьях начинает менять цвета в более яркие, а ветер уже срывает некоторые из них, унося куда-то далеко в своем странном танце. На душе становится чуть легче, пока сигарета не заканчивается, и ветер не развевает пепел по воздуху, создавая вихрь. Маринетт глубоко вздохнула и начала постукивать по парапету, представляя, что это фортепиано.              Игра на фортепиано всегда была её смыслом жизни. В любых ситуация — неважно тяжелых или нет — девушка играла. Просто проведя по клавишам, она уже чувствовала расслабление и свободу. Свобода мыслей, движений — вот чего ей действительно не хватало в жизни. Девушка создала свой собственный мир, где утонула, лишь бы только не возвращаться в реальность с кучей проблем и сюрпризов. Пальцы сами скользили по клавишам, создавая собственную импровизационую мелодию. Мелодию её души, за кулисами которой спрятано слишком много секретов, страхов, историй. Где спрятана самая главная тайна всей её жизни, раскрытие которой могло бы стоить ей жизни.              Игрой на фортепиано она увлеклась ещё в детстве, когда поняла, что с помощью элементарных и однотипных мелодий можно передать все чувства. Без слов, одними касаниями тонких длинных пальцев. И это отрезвляло. Черноволосая девочка усиленно тренировалась и изучала всё новые и новые композиции.              Любовь к сцене тоже возникла ещё в раннем возрасте: когда юную артистку отправили выступать в один из парижских театров. Она растворилась, превратилась на маленькие песчинки, передавала все свои эмоции с помощью фортепиано, которое смело могла назвать своим другом. На сцене она никогда не испытывала страха, ведь основной задачей было заставить людей чувствовать. Испытывать боль, радость, злость, страх — в зависимости от композиции. Её сводило с ума, когда люди, как муравьи, резво поднимались со своих мест и аплодировали ей после завершения номера. Только вот порой они даже не подозревали, что на месте грустной и душераздирающей композиции должна была быть радостная и быстрая мелодия, способная оживить зал.              Из года в год она продолжала заставлять людей чувствовать, превратившись из маленькой голубоглазой Нетти в спокойную и вечно улыбающуюся Маринетт Дюпэн-Чен. За двадцать два года жизни она испытала слишком много различных эмоций, но мало кто видел, чтобы она испытывала что-то ещё, кроме счастья. Для многих она так и осталась маленькой Нетти, которая любила много танцевать, улыбаться и дарить другим тепло.              Об истинных чувствах девушки знал только Хьюго — такое имя она дала своему музыкальному инструменту. Часто вечером квартиру девушки переполняли громкие импровизационные композиции, которые не всегда приходились по душе соседям. Именно из-за этого Мари часто ночевала на работе — Гранд-опере — известном в Париже здании оперы и балета, где работала с восемнадцати лет. Ночью здание всегда оставалось пустым, что позволяло ей занять любимое место возле фортепиано и начать играть. Порой, мелодия переходила из медленной и грустной в быструю и резкую, заставляя сердце вырываться из груди, а дыхание замирать. Музыка — голос, это крик души, желание выговориться и вновь чувствовать.              Некоторые говорят, что нет чувства сильнее страха. Но это не так. Хуже всего — не чувствовать ничего. В таком случае человек готов испытать даже самые неприятные эмоции, лишь бы хоть на секунду почувствовать себя живым.              Музыка — это радость, это мольба, это страх. Это весь спектр возможных человеческих эмоций. Это любовь, порой невзаимная, которая сводит с ума, заставляет плакать, кричать вместо своей души. Это кровоточащие раны души, спрятанные где-то под толстым слоем одежды и раз за разом напоминающие о своем существовании, отзываясь адской жгучей болью на запястьях или глубоко в груди. Это ураган, извержение вулкана, которые убивают одним звуком. Это влюбленность — сладкая, тягучая, подобно карамели, переполненная позитивными эмоциями и касаниями.              Маринетт ненавидит всё, что связано с её прошлым. Начиная от отношений с родителями до истории о первой неудачной любви. Этот эпизод длиною во много лет она всегда мечтала забыть, вырезать, стереть в порошок. Лишь бы только не чувствовать и не делать себе больно одними мыслями. Это всё спрятано далеко-далеко в её сердце.              — Мэри, ты чего здесь снова одна стоишь? — знакомый женский голос за спиной вывел её из раздумий.              Мадам Бюстье — женщина средних лет с аристократическими чертами лица и красивыми огненными волосами, которые она всегда старательно прятала в элегантную прическу. Её глаза напоминали бирюзу, а улыбка всегда была такой теплой-теплой, даже находясь в плохом расположении духа, становилось легко на душе. Калин заменила Маринетт мать, которая не особо интересовалась жизнью дочери. С этого и начались первые детские травмы, которые заставляли девушку впервые взять в руки лезвие и нанести несколько кривых царапин на светлую кожу.              «Она убегала от проблем. Убегала от реальности с помощью физической боли, которая в миллион раз заменяла душевную. Ей казалось, что выхода больше нет. Родители могли часами кричать и упрекать её во всевозможных грехах, сидя за одним столом на небольшой кухне. Из друзей остался лишь один человек. Только он всегда оказывался рядом, когда девушка убегала из дома поздно ночью; он показал ей свободу; он научил её прятать эмоции. Двухкомнатная квартира в спальном районе Парижа не отличалась особой красотой и уютом. Небольшой коридор, где находился старый деревянный шкаф, вешалка для одежды, зеркало и коврик при входе с приветливой надписью «Bienvenue». Только вот хозяева жилища не выделялись особой приветливостью. Сабина Дюпэн-Чен была высокой женщиной азиатской внешности, со строгими чертами лица и специфическим характером. Светлая, с долей желтизны, кожа знатно контрастировала на фоне зеленого халата-кимоно, а темные карие глаза, напоминающие оттенок черного шоколада, блестели строгостью и загадочностью. Никто не знал её полностью, лишь то, что она хотела, чтобы о ней знали.       Хозяин дома — Том Дюпэн — был сильным высоким мужчиной крепкого телосложения. На его лице всегда красовалась заметная темная щетина, а губы не часто могли одарить кого-то искренней улыбкой. Хоть в зеленых глазах и горел огонь, но отнюдь он не был благородным. Их с женой общий небольшой бизнес потерпел крах, что привело к большим конфликтам в семье в целом. Они срывались, долго могли кричать друг на друга, а за малейшие промахи их дочери им вообще могло сорвать крышу.       Кухня, выполненная в желтых оттенках, тоже оказалась небольшой. Здесь находились только стол с тремя стульями по каждую сторону, невысокий белый холодильник и прочий необходимый кухонный инвентарь. На столе всегда стояли цветы, лепестки которых уже давно засохли и упали на деревянную поверхность, но никто так и не собирался их убирать. Именно в этой части квартиры произошло много ссор между членами семьи. Именно здесь девушка впервые поняла и приняла свою ненужность.       — Как ты посмела нагрубить учителю?! — голос матери был хриплым и неприятным, но она продолжала кричать на дочь.       Девушка вжалась в деревянный стул и нервно сглотнула. Это действие далось ей с особым трудом. Она боялась свою мать, боялась последствий такого конфликта. Продолжала упорно молчать и крепче сжимать пальцами твердую поверхность. Мать оперлась пальцами о столешницу и почти нависала над брюнеткой, добивая её взглядом.       — Я не буду повторять снова, Маринетт Дюпэн-Чен! — крикнула она вновь и стукнула по столу.       Этот тон никогда не предвещал ничего хорошего. А ожидания на хороший исход ситуации вмиг испарились. Маринетт Дюпэн-Чен. Она боялась этого выражения, а ещё больше её пугал тон, с которым его произнесли. Слишком холодно и жестоко. По телу пробежала дрожь, а пальцы задрожали. Зубы вцепились в нежную кожу красных губ и оставили несколько глубоких царапин. В тот момент она не испытывала физическую боль. Её глушила моральная. Глаза стали влажными, но слез уже не было. Она настолько привыкла к этим ситуациям, что их не хватало. Щеки покраснели, а нижняя губа дрогнула. Брюнетка не смотрела на мать. В голове Мари уже строила план побега и оценивала обстановку. Сабина подняла руку и тихо скрипнула зубами. Её глаза горели от ярости. Этот огонь мог сжечь все деревья, которые только существуют. Жар этого огня, переполненного яростью и злобой, ощущался за метр. Сабину боялись. Сабину опасались. Сабину тайно ненавидели. Все боялись последствий того пожара, что бушует в её груди.       Чен беспощадно ударила ладонью по щеке дочери, от чего по кухне раздался громкий шлепок и визг. В тот же миг щека покраснела, а на бледной коже остался яркий след женской руки. Маринетт со всей злобой глянула на родительницу и выбежала из комнаты, прижимая руку к больному месту. По всему телу пробежал табун мурашек. Пальцы дрожали с такой частотой, что больше походило на тремор. Из-за шока слёзы застыли в уголках глаз, а щека горела. Жгучая боль пронзила её до кончиков пальцев. Страх. Ещё никогда прежде Мари так не боялась родителей. Она забежала в свою маленькую комнатку слева по коридору, и несколько раз провернула замок дрожащими пальцами. Из глаз ручьём потекли горячие слёзы. Казалось, они прожигали линии на пылающей коже. Горячее дыхание обдало кожу ладоней, когда они едва коснулись лица. Горло сдавило, и Маринетт даже понадеялась, что быстрее задохнется или же её кто-нибудь задушит самым плотным канатом. Чтоб без шансов.       Комнатка в белых оттенках, где напротив входа расположилось приоткрытое окно, сразу открылось взору Маринетт. По правую сторону находились только шкаф и небольшая кровать, а напротив располагался стол и полка для книг. Стены украшали надписи, оставленные маркером. По ним можно было понять состояние девушки в те моменты: грусть, страх, боль, радость. Из коридора доносились недовольные возгласы родителей, но брюнетка уже ничего не слышала. Казалось, они уже переключились и начали конфликты между собой, полностью забыв о дочери.       Она убегала от всего. В тумбочке небольшого стола хранилось тонкое лезвие, которое странно блестело на свету. Уже запекшиеся остатки алой крови делали блеск неестественным. Пока родители пытались ворваться в её комнату, накричать или в очередной раз высказать о никчемности, девушка только крепче сжимала между пальцами холодный металл. Поджала губы, села под окном, опираясь спиной о холодную чугунную батарею, и захлёбывалась в слезах. Горячие соленые дорожки катились по щекам, губам, стекали по бледной шее. Худое тело дрожало в истерическом припадке, с губ сходили только громкие всхлипы и что-то похожее на крик. Хриплый крик. Нет смысла кричать, особенно, если спасения нет. Черные короткие волосы взъерошились, передние пряди намокли и пропитались слезами. На теле находились только широкие старые джинсы и большая толстовка серого цвета. Такого же, как и небо за окном. Пальцы сжались, и края лезвия вонзились в указательный и большой пальцы. Громкое шипение. Она захлёбывалась от боли, но понимала, что её никто не спасет. Родители только рады этому будут. Глаза покраснели, щеки опухли, а на нижней губе появилась новая ранка. От боли сильно прикусила губу, срывая небольшую часть тонкой кожи. Вдох-выдох. По ладони потекла горячая жидкость. Красивого алого цвета. Напоминала реку: прокладывала такой же неровный путь и завораживала. В груди всё сжалось. Новая волна боли пронзила её где-то в области груди. Мерзкое чувство. Брюнетка подняла голову и оперлась о холодную батарею. Аккуратно вытянула лезвие и кинула его на пол. Окровавленный металл со звоном упал на деревянный пол, оставляя на нем красный след. Капельки горячей жидкости начали падать вниз, образовывая небольшую лужицу на том же полу. Кап-кап. Кап-кап. Этот звук эхом отдавался в её голове. Она не слышала других звуков, будто оторвалась от внешнего мира. Голова раскалывалась, губы скривились и сорвался тихий гортанный стон. Больно. Холодно. Страшно. Коротко, бесстрастно, с ненавистью глянула на окровавленные руки и поджала колени. Хотелось кричать. На весь мир. Выть, умолять… Но поток мыслей останавливал привычный вопрос: для чего? Чтобы вызвать жалость или узнать, что всем все равно? Чтобы убедиться в том, что в мире по-прежнему семь миллиардов разных людей, у которых много своих забот, которые так же, как и Мари ищут смысл жизни. Чтобы заставить сердце привычно замереть на миг от желанных слов «понимаю», но уже через секунду продолжить работу в прежнем ритме.       На полу уже появилась небольшая лужица, и брюнетка поднесла руку к лицу, вытирая слезы. Только позже осознала, что следы не столь приятной на вкус и запах жидкости запечатлелись на горячей соленой коже. Тогда же и поняла: сама. В одиночку. Справится. Заглушит моральную боль физической. Запечатлит все моменты на непорочном холсте под названием «Тело». Выживет назло другим. Докажет».       После таких ситуаций Маринетт начала чаще пропадать в музыкальной школе и умоляла добродушную мадам Бюстье разрешить ей сыграть хотя бы одну композицию в Гранд-опере. Своего, к слову, девушка добилась, и с восемнадцати лет стала неофициальным работником оперы, параллельно обучаясь в институте. После получения образования, Мари стала работать здесь официально, и дарить гостям прекрасные эмоции, которые вскоре превратятся в воспоминания.              — Что-то случилось, Мэри? — повторила женщина и легонько коснулась кончиками пальцев плеча замершей девушки.              — Нет-нет, всё в порядке, тетушка Калин, — успокаивающе произнесла Дюпэн-Чен и наигранно улыбнулась, блеснула взглядом. — Я просто немного нервничаю перед очередным выступлением.              — Снова курила эту гадость? Это же надо было, чтобы тебя так угораздило в шестнадцать лет связаться с этой глупой компанией, — в голосе женщины появились ноты недовольства и строгости. — Бросай это дело, милая. Курение убивает.              Между бровей мадам Бюстье залегла морщина, а губы больше напоминали тонкую полоску или прорезь на ещё чистом холсте. Бирюзовые светлые глаза продолжали сверкать теплом и заботой, хоть брови и были сведены, показывая явное недовольство женщины. Она знала слишком много секретов Маринетт, видела, пожалуй, все состояния, в которых была её подопечная, и больше всего на свете мечтала, чтобы молодая пианистка не свела счеты с жизнью окончательно, и наконец, была счастлива.              — Я не могу это так просто бросить. Вы же прекрасно знаете, что это помогает мне снять стресс и… — брюнетка опустила взгляд и убрала прядь упавших волос с лица.              — Я знаю, но и ты пойми, Мэри, — женщина мазнула языком по губам и вздохнула, продолжив: — Ни один из тех вариантов, что ты выбрала, не является хорошим. Ты же просто убиваешь себя этим. Пойдем лучше обратно в зал, тебе нужно репетировать, скоро концерт.              — Да, нужно сосредоточиться на работе, — завершила диалог Маринетт и двинулась обратно ко входу в излюбленное здание, которое она почестно называла своим вторым домом.              Широкие ступеньки рядом с черным выходом вели на второй этаж, где располагались три отдельных ложа со сценами, а также гримерки и кабинеты организаторов. Поднимаясь наверх, взору предоставляется вид на большие балконы, где уже собрались туристы, с восхищением рассматривая помещение в деталях. Подсвечники с живым огнем всё также украшали интерьер, создавали некую атмосферу старинности и богатства. Маринетт всегда с восхищением рассматривала здание оперы, будто была здесь впервые. И вправду, каждый день что-то менялось: будь то новые гости, или новые свечи. Каждый день здесь была особенная атмосфера. И это никогда не повторяется.              Насыщенный цитрусовым ароматом воздух, приятно щекотал нос Мари, от чего она смешно сощурила нос и прикусила губу. Она проходила мимо компании людей приблизительно её возраста и приветливо улыбнулась им, словно была хозяйкой этого прекрасного дворца.              — Ну и зачем я вообще здесь? — подал голос самый высокий из компании из трех человек.              — Нет, нужно же весь свободный день проваляться на кровати! — возмущенно ответила ему темнокожая девушка, самая маленькая из них.              — А что тебя не устраивает? — продолжал гнуть свою линию высокий блондин, чье лицо Мари рассмотренть не смогла. — Лично мне всё нравится: поспал бы, выпил кофе…              — И так далее по списку, — перебила его девушка. — И кто это мне вчера нес чушь, а-ля жизнь должна быть насыщенной и запоминающейся, ведь мы живем всего лишь раз, траля-ля тополя?! А тут я вытащила его на улицу, а это чудище ещё и возмущается!              — Во-первых, я вчера был напуган! Не каждый же день на тебя с ножом кидается обычный маньяк, который перед этим убил ещё двух девушек. А во-вторых… — тут блондин собирался что-либо сказать, как его снова перебили.              — А во-вторых, ты просто ленивая задница, которая сначала чешет языком, а потом думает. Давай начни здесь сейчас всем свою любимую тему: Отпечатки пальцев и где они обитают, — веселым, но возмущенным тоном подхватила девушка.              Даже детективом быть не нужно, чтобы понять, что эти люди связаны с работой в полиции. Тихо хохотнув, Мари двинулась дальше, к гримерке, где должна была провести полчаса прежде, чем появиться на сцене и исполнить свою излюбленную композицию.              К счастью, нужное помещение находилось неподалеку от места её последнего пребывания, поэтому на глаза кому-либо Маринетт не сильно попадалась. Её взору предстала большая красивая комната с множеством трюмо, зеркал, косметики и гримеров. Здесь в основном обитают музыканты, ведь в гримерке для актеров немного больше места и мягких красных диванов, где они постоянно учат текст или просто спят. Гримерка выполнена в бело-красных оттенках с золотыми вставками. Вся мягкая мебель исполнена в алых цветах, стены — в белых, а стулья и трюмо — напоминали цвет золота.              Маринетт сразу же встретила невысокая худощавая девушка с короткими белыми волосами и вечно искрящимися радостью голубыми глазами. Её одежда всегда была в одних оттенках — розовых, а на руке прикреплена синяя ленточка, свидетельствуя о том, что она — сотрудник оперы. На светло-розовой блузке находился бейджик с именем, фиолетовая юбка-карандаш очерчивала изгибы тела, а нижнюю часть ног украшали фиолетовые туфли на высоком каблуке.              — Приветик, Мари! — радостно молвила девушка на чистом французском и приобняла пришедшую артистку за плечи. — Я сегодня что-то тебя найти нигде не могу. Утром ты немного опоздала, а я как раз гримировала Джулеку перед постановкой «Ромео и Джульетты». А потом ты снова куда-то исчезла и я не могла тебя найти.              — Прости, Роуз. Я сегодня что-то совсем не в ударе. Везде опаздываю и ничего не хочу делать, — голубые глаза потухли как лампочки, и Мари заняла своё место на стуле напротив зеркала.              Гример грустно глянула на пианистку и нервно сглотнула. Ей было жаль её. Видеть подавленное состояние знакомой никогда не нравилось, ведь Мари всегда оставалась приветливой и веселой даже тогда, когда всё было иначе.              — Если хочешь, можешь ничего не говорить, — успокаивающе молвила блондинка и принялась маскировать заметные синяки под глазами Дюпэн-Чен.              — Я лучше удержусь от слов на этот раз, — подтвердила девушка и плотно закрыла глаза, выпадая из реальности.              Проснулась она только, когда тонкие пальцы потянулись к пиджаку за очередной сигаретой. Маринетт испуганно глядела на свои руки, и нервно покусывала губу, шумно выдыхая.              — Нельзя, — прошипела она сама себе и ударила себя по рукам. — Нужно искать другой выход...              — Мэри, у тебя через десять минут выступление, ты же не забыла? — сзади снова появилась мадам Бюстье, которая странно глядела на подопечную.              — Да, я как раз шла на сцену, — убедительно спокойно ответила брюнетка, натянуто улыбаясь. — Хотела повторить всё.              — Я верю в тебя, — с улыбкой закончила женщина и быстро покинула гримерку, цокая каблуками и поправляя длинное черное платье с рюшами и белым бантом на спине.              — Спасибо… — прошептала одними губами Маринетт и выдохнула, оглядываясь по сторонам.              Девушка достала из кармана куртки пластинку таблеток и подошла к своему столу, где стояла бутылка воды. На ладонь упали две белые таблетки, от вида которых Мари сначала скривилась. Резко закинув их в рот, она запила всё водой, сморщившись от горького вкуса на языке. Внутри всё похолодело, горечь на языке почти не исчезала. Мотнув головой, артистка направилась к выходу, чтобы добраться до ложа, забежав перед этим в уборную рядом с гримеркой. Между пальцами зажала тонкую металлическую пластинку и громко выдохнула, снова опасливо оглядываясь.       Громкие аплодисменты доносились из разных уголков большого зала, выполненного в золотых и красных оттенках. Большая сцена украшена, а посередине стояло фортепиано, привлекая внимание гостей. Отовсюду слышались вздохи ожидания, но в груди Маринетт всё сильнее сжималось. Зал полон восторженных взглядов, даже люди на балконе напряглись, ожидая появления мастера. В первом ряду привычно сидела мадам Бюстье, одобрительно кивая девушке. Ноги сами вели Дюпэн-Чен на сцену. Удобно усевшись, брюнетка расправила складки на черной юбке и поправила рукава белой блузки из плотной ткани, на груди которого прикреплена брошь с синим камнем посередине. Аплодисменты эхом разносились в её голове, заставляя дыхание замереть, а сердце биться в учащенном ритме.              Пальцы коснулись клавиш, и послышался первый звонкий звук. Публика утихла, все ждали следующих действий. Голова немного закружилась, а воздуха в легких стало меньше. Но Мари продолжала. Из-под умелых пальцев выходила красивая мелодия, способная заворожить любого. Подушечки начали скользить всё быстрее и резче, ускоряя мелодию. Перед глазами снова всё потемнело, а дыхание сорвалось. Руки начало трясти, как от озноба, но пианистка продолжала упорно играть. Люди заворожено наблюдали за зрелищем, и только мадам Бюстье свела брови, внимательнее приглядываясь.              В центре зала сидела та самая компания молодых людей, с которыми случайно пересеклась Маринетт до выступления. Высокий блондин без интереса наблюдал за происходящим, чаще заглядывая в телефон и постоянно поправляя очки на переносице. Девушка рядом с ним взглядом метала в молодого человека ножи и бормотала себе под нос. Но успокаивал её высокий темнокожий мужчина рядом. Он постоянно сжимал руку шатенки и что-то шептал.              — Разве интереснее сидеть в телефоне, чем проникнуться композицией? Смотри, как красиво играет эта девушка. У неё точно талант! Она столько эмоций вкладывает в музыку. А ты, идиот, даже взгляд не поднимаешь. Ей Богу, я заберу у тебя этот телефон, и мне будет плевать, с какой девушкой ты там общаешься.               — Я не ценитель подобного искусства, — отмахнулся блондин и лениво поднял взгляд на сцену. — Эта чувственность меня раздражает.              — Какие мы придирчивые! Может, Ваше Высочество пожелает чего-нибудь особенного? — недовольно прошептала девушка и заворожено глядела на сцену. — Как же красиво она играет!              Тем временем Мари понимала, что ещё несколько секунд, и она не сможет закончить композицию. Руки начинали дрожать всё сильнее, а перед глазами всё плыло, сбивая с толку. Она приоткрыла рот, чтобы сделать вдох, но не смогла. Тяжело. В груди пульсировала боль, тело холодело. Слюна вязкой патокой стекала по горлу. Пальцы не слушались, но девушка упорно пыталась сосредоточиться и закончить. Понимала, что не сможет. Голова шла кругом, руки начали неметь, а земля окончательно уходила из-под ног.              Завороженный зал понял, что что-то идет совсем не по плану. Люди стали подниматься с места и недоуменно вздыхать, задавая друг другу немые вопросы. Девушка из компании резко подскочила и резво оглянулась по сторонам. Старинный золотой зал переполняли однотипные вопросы, а-ля: «Было ли это запланировано?» и «Что случилось?».              — Что-то случилось, — констатировала факт мулатка и быстрым шагом направилась к сцене.              — А вот и причина излишней чувственности данной композиции, — спокойным тоном отчеканил блондин и, спрятав телефон в карман, последовал за коллегой.              Молодые люди выбежали на сцену и быстро начали выискивать в толпе знакомую фигуру. Мадам Бюстье тут же подбежала к ним, но ответ на свой банальный вопрос так и не получила.              — Кто вы, в конце концов? — едва сдерживалась женщина, скрипя зубами, и с ужасом глядела на резко побледневшее тело подопечной.              — Во-первых, мы следователи, а во-вторых, Вас сейчас не должно волновать это, на кону жизнь человека! — резко ответила незнакомка и недовольно зыркнула на строгую леди. — Поэтому, прошу не мешать и разрешить мне помочь ей.               Та самая мулатка приложила два пальца к шее Маринетт, в попытках найти пульс. Но ещё больше ужаснулась, когда заметила небольшую лужу алой вязкой жидкости на полу рядом с телом. Рукав пианистки пропитался кровью, но ничего не останавливалось. Зеленые глаза шатенки вспыхнули, и она тут же поняла в чем дело. Сердце билось медленно, почти не слышалось. Тук-тук, тук-тук. В груди полицейского всё похолодело, она начала просчитывать все возможные варианты следующих действий. Она больше желала спасти жизнь, и только потом разбираться с причинами этого происшествия. Кожа пианистки быстро холоднела, а кровь продолжала капать на блестящий деревянный пол.              — Нино, вызывай скорую! — крикнула она изо всех сил, взглядом ища напарника. — Внешнее кровотечение, предполагаю, попытка суицида. Нужно действовать немедленно…