За кулисами твоей души

      «Да, человек смертен, но это ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!» («Мастер и Маргарита»).       Очень тяжело видеть, как кто-то переживает потерю человека. Но ещё страшнее понимать, что это происходит с тобой. Когда кровь в жилах застывает, превращаясь в вязкую ртуть и сковывает тело; когда под глазами залегают синие пятна от недосыпа; когда пальцы переплетаются до боли и заставляют прикусить нижнюю губу до крови. А ты всё ждешь ответа от врачей, которые так и не выходят из огромной операционной. И в носу уже всё крутит от мерзкого запаха лекарств и спирта, но ты продолжаешь сидеть там и ждать. Ждать, ждать пока не услышишь успокаивающий голос доктора с такой желанной фразой, похожей на мёд: «Всё хорошо, она выжила».       Подобное испытала мадам Бюстье, находящаяся в большой и мрачной парижской больнице уже шесть часов. Длинный период, который казался ей каторгой: с каждой минутой на душе становилось всё тяжелее и мучительнее. Глаза цвета чистой бирюзы каждый раз глядели на плотно закрытые белые двери, откуда тонкой линией просачивался свет. Прядь рыжих вьющихся волос упала на лицо, но так и осталась беспорядочно закрывать обзор. Между бровей привычно залегла морщинка от напряжения, а уголки губ, казалось, могли достать до подбородка. Она сидела одна. И от этого становилось ещё больнее.       Её бедную девочку никто не захотел даже навестить. Нет, позорнее не это, а то, что всем было плевать на новость об этом несчастном случае на сцене. Полицейские, сразу после приезда скорой, отправились к себе в офис, и после этого ни слуху, ни духу от них не исходило. Все гости концерта вынуждены были уйти, так и не поняв до конца происходящее. Многие всерьез верили в байку о том, что это был сценический ход, такое себе завершение грустной истории. И только некоторые понимали, что это могла быть последняя композиция, исполненная молодой, ещё совсем юной, пианисткой.       Перед глазами Калин застыл образ бледной девушки с перепачканной кровью одеждой. Её тело на медицинской носилке: такое беспомощное, худощавое, холодное. Только кровь ярким пятном выделялась на этом чистом полотне. Больше всего женщина боялась, что больше никогда не сможет увидеть озорной огонек в глазах своей подопечной, которая за столько лет стала её ребенком; боялась не почувствовать пылкое дыхание после тяжелого концерта в излюбленной опере; боялась осознать, что не успела спасти, не узнать причину такого поступка. В голове по-прежнему эхом разносилась трель сигнализации и отблеск сине-красных ламп кареты скорой помощи.       В груди всё сдавило, словно кто-то изо всех сил стянул корсет на спине, нагло отобрав возможность дышать. Горечь заполнила горло и вместе со слюной стекала дальше, напоминая раскаленную лаву из только что проснувшегося вулкана. Глаза закрывались от усталости, но мадам Бюстье запрещала себе даже думать о сне в такой ситуации. Но шагов из уже ненавистной комнаты так и не было слышно. От этого сердце сделало почти, что тройное сальто, ведь запретные мысли так и лезли в голову, клешнями выдирая остатки здравого смысла. Женщина склонила голову себе на колени и замыленным взглядом гипнотизировала дверь операционной.       — Желала бы я спасти тебя, дитя, да не сумела вовремя понять причину, — поэтично молвила она и глубоко выдохнула, в попытках избавиться от жгучей боли в груди и продолжила: — Поэтому, прости меня, дитя, позволь хранить любовь твою в клавишах пианино.       Рыжие волосы напоминали огонь, в прямом смысле этого слова: беспорядочно уложены, аристократическая ранее прическа превратилась в нечто похожее, но далеко не идеальное. В ярко освещенном белом коридоре цвет походил на красный или морковный с отблесками седины.       Длинный пустой коридор визуально сужался в глазах артистки — бывшей пианистки — грозясь превратиться в маленькую картонную коробку. Окно, за которым уже давно начало темнеть, находилось только в дальнем конце помещения, рядом с которым по всему периметру расположились белые двери в палаты. А в промежутках между дверьми одиноко стояли деревянные скамейки или большие синие вазы с цветами, дополняя скучный бело-голубой интерьер. Яркий свет белоснежных ламп давил на глаза, заставляя крепко зажмуриться и поджать губы.       Только сгорбленное худое тело рыжей гостьи в черном длинном платье и с белым халатом на плечах создавало оживленную атмосферу, доказывая, что здесь ещё есть люди, они просто спят и соблюдают строгий режим.       На улице темнело с каждой секундой, листву колыхал, словно убаюкивал, осенний ветер, а в центре города только воскресала жизнь. Сотни автомобилей передвигались медленно по центральной улице Парижа, только частые сигналы подбадривали людей, застрявших в пробке. Серые улицы украшены фонарями, вывесками и яркими гирляндами, а главная достопримечательность города мерцала как никогда ярко: оранжевые и золотые лампочки мигали то очень быстро, то замедляли темп, разрешая насладиться и рассмотреть всё в ярких красках. Молодые люди, разгуливая по городу, кутались в клетчатые вязанные пледы, с наслаждением пили горячий какао, который приятно обжигал ледяные пальцы и согревал. Они рассматривали звезды и быстро загадывали желание, замечая падающую, в надежде, что рано или поздно все их мечты сбудутся.       Обязательно сбудутся, только нужно очень сильно потрудиться, чтобы добиться желаемого. Простого хотения не хватит, нужно уметь найти подход и правильным образом ухватить ту самую падающую звезду, которая сможет исполнить все пожелания. Ведь нет неисполнимых желаний, есть только неправильная их формулировка, способная заставить человека обесценить свои таланты и возможности.       Любой художник сможет написать шедевр, только мало людей принимают тот факт, что ради этого ему, возможно, пришлось пожертвовать многим. Пришлось терпеть поражение, идти по головам, разочаровываться в себе, становиться сильнее и продолжать работать, после чего он только коснулся пальцем неба и понял, что нужно было всего лишь идти. Наша жизнь напоминает полосу препятствий: это длинная узкая тропинка, где всегда есть преграды, способные открыть в нас определенные качества или таланты. И только тогда, когда доходишь до финиша, понимаешь, что победил, получил миллион воспоминаний, пережил миллиард историй, достиг своей цели и открыл себя. Сколько же нерассказанных интересных историй может хранить человек, унося их с собой и не позволив никому узнать и написать об этом. Сколько увлекательных книг с реальными событиями остались ненаписанными… Сколько шедевров остались незамеченными из-за всем известного человеческого качества как страх. Он контролирует и манипулирует человеком, не разрешая ему раскрыться и показать себя с лучшей стороны. Он убивает, жадно забирая с собой все человеческие воспоминания и истории. И от этих мыслей по коже бегут мурашки, а дыхание на миг замирает. Ведь осознание правды всегда трудно принять.       Брызги луж разлетаются по сырому и холодному асфальту, когда большие колеса в сотый раз проезжают по одному и тому же месту. Воздух переполнен ароматом кофе и сырости, сочетание которых как никогда кажется идеальным и осенним. В лужицах на тротуаре, успешно избегающих прохожими, отражаются отблески фонарей, напоминая солнце посреди хмурого неба.       Серый легковой автомобиль не стал исключением, и надолго застрял в пробке по дороге в центральную больницу Парижа. Водитель — высокий беловолосый мужчина с яркими и такими выделяющимися на тле белой кожи, глазами. Его тонкие красноватые губы недовольно поджаты, а тонкие пальцы тарабанят по кожаной поверхности руля. Верхние пуговицы белой рубашки неопрятно расстегнуты, черные очки с толстой круглой оправой съехали на кончик носа. Это был его законный выходной, который не обошелся без приключений. Теперь он вынужден провести остаток дня в больнице и узнать причины странного поступка во время выступления. Адриан Агрест — это имя при рождении подарили молодому человеку родители, связь с которыми он в итоге не поддерживал. Строгий отец попросту не понимал рвения сына работать в полиции и спасать людские жизни, а о матери он почти ничего не знал, кроме того факта, что она ушла из семьи, не выдержав ссор с Агрестом-старшим. Где-то в глубине души Адриан ненавидел свою родительницу, ведь та просто ушла, оставив его одного с холодным отцом.       Мужчина бесстрастно смотрел в окно и лениво надавливал педаль газа, когда движение в пробке возобновлялось. В круглых линзах отражались вывески магазинов и счастливые улыбки горожан. Уголки губ чуть приподнялись, изображая усмешку, но в глазах по-прежнему заметной оставалась пустота и нота злости.       — Почему я? Ах, ну да, конечно, я же Адриан Агрест, единственный следователь в отделении! — неугомонно бурчал он себе под нос. — Только фокус в том, что я, черт возьми, не единственный следователь! И далеко не всегда хочу решать очевидные дела. Но конечно, кого же это волнует?! Адриан, у нас тут убийство, подумай над этим; Адриан, тут гребанное самоубийство; Адриан, Адриан, — пародировал он своего начальника, скрипя зубами. — Даже в выходной что-то случится. Люди, хватит творить зло, у полиции тоже должен быть отдых!       Пробка протянулась ещё недалеко, ведь тогда Агрест решил срезать путь и подъехать к больнице с другой стороны. Шумные оживленные улицы сменились спокойными и мирными, где почти не было людей. Все словно исчезли куда-то в один миг, спрятались, убежали. Большую Луну перекрывали густые тучи, напоминая, что вот-вот должен начаться дождь.       Серебряный автомобиль остановился у ворот высокого белого здания с множеством окон, половина из которых не освещалась. Над входной дверью висел фонарь, освещения которого очень не хватало в темноте холодного вечера. Уже на улице заметно чувствовался запах медикаментов, который отличал это заведение от остальных. Адриан быстро оказался внутри довольно теплого белого помещения с множеством скамеек, вазонов и ресепшеном напротив входа. На рабочем месте как раз сидела стройная девушка с каштановыми волосами и выделяющимися зелеными глазами, взор которых устало устремился вдаль. Мужчина неохотно достал из внутреннего кармана черного пиджака полицейскую корочку и направился к медсестре, натянуто улыбаясь. Незнакомка перевела взгляд на позднего гостя и нахмурилась, разглядывая его.       — Добрый вечер, Вы не могли бы мне помочь? — спокойным тоном обратился к ней следователь и продемонстрировал своё удостоверение.       — Чем я могу помочь Вам в столь поздний час, месье? — шатенка выровнялась на стуле и задумчивым взглядом окинула коридор.       — К вам в больницу семь часов назад поступила девушка с попыткой суицида. Мне нужно узнать о её состоянии и желательно поговорить с кем-то из её близких, — уверенно продолжал он и слегка задел губы зубами.       — Да, в час дня к нам доставили Маринетт Дюпэн-Чен, но из реанимации её ещё не перевели. По-моему, на третьем этаже как раз находится какая-то её родственница. Калин Бюстье, если не ошибаюсь. Но, думаю, эту встречу стоит перенести на завтра, ведь приемное время уже закончилось, и я не имею права пускать кого-то, кроме близких, — медсестра озадаченно вздохнула и пожала плечами, разводя руками.       — Но мне важно узнать обо всем сейчас. Вы и меня поймите, это касается жизни человека, и мне важно узнать и вовремя раскрыть это дело, чтобы в случае чего сразу наказать виновника, — голос стал тверже и убедительнее, а в зеленых глазах вспыхнул недобрый огонек.       — Но Вы же понимаете, месье… — начала протестовать незнакомка.       — Прекрасно понимаю, мадемуазель. Но против своих правил и убеждений уходить не собираюсь. Здесь и сейчас, — в голосе слышалась сталь, и медицинский работник не могла долго возмущаться.       — Только ненадолго, лишь важная информация от родственников. У Вас мало времени, всего лишь десять минут. И чтоб через это время Вашей ноги здесь не было, — с заметным недовольством изрекла незнакомка, постукивая длинными ногтями по поверхности белого стола.       — Прекрасно. Я справлюсь, не сомневайтесь, — с лица не сходила победная улыбка, а в глазах танцевали черти. — Нужно лишь доказать, что это попытка суицида, а не убийство, — шепотом добавил он и направился по ступенькам на второй этаж, следом поднявшись на третий.       Глазам сразу предстал монотонный вид на коридор, а от белого цвета уже начало рябить в глазах. Коридоры казались бесконечными и противными до тошноты, единственным звуком, что разрушал гробовую тишину в помещении, был стук часов на стене возле входа на третий этаж. Черная, как показалось в начале, тень сгорбилась на скамейке. Адриан сразу узнал в незнакомке ту самую женщину, что так испугалась за жизнь пианистки. Шумные шаги заставили рыжеволосую поднять голову и сонно оглядеться по сторонам.       — Добрый вечер, мадам Бюстье, — без особого интереса поприветствовал Агрест. — Надеюсь, смогу помочь скрасить Вам горечь по своей родственнице.       — Иронично, — сдержанно хмыкнула женщина, подвинувшись на скамье и разрешив незнакомцу разместиться рядом. — Только мы не родственницы.       — Как так? — удивился Адриан, любопытно выгнув бровь. — Медсестра сказала, что вы родственники.       — Чистой воды ложь это, молодой человек, — она мотнула головой и двинула плечами. — Мэри — моя воспитанница. Я фактически заменила ей мать, да и помогла устроиться в жизни. И сейчас, как видите, сижу здесь одна и жду, пока хоть кто-то выйдет из этой операционной.       — Значит, Вы знаете её лучше всех? — уверенно продолжил следователь, облизнув губы от напряжения. — Не могли бы рассказать о ней и о возможных причинах этого поступка?       — Понимаете, Мэри с самого детства была закрытым ребенком, мало с кем общалась, с родителями и вообще всё туго — они постоянно конфликтовали и срывались на бедной девушке. Её успокаивала музыка, тяга к искусству и лучшей жизни. Из друзей у неё, кажись, был лишь один человек, с которым мне так и не удалось познакомиться. Мэри всегда хранила его в секрете и немного рассказывала о нём. А в последнее время я совсем перестала её понимать: она закрылась от всех, появлялась только на работе и много курила — она всегда делала это, когда переживала или боялась. А тут этот поступок… Я не знаю, что могло послужить причиной этому, клянусь, — женщина опустила голову и развела руками, а в бирюзовых глазах читалось переживание и искреннее сочувствие.       — Вы верите, что это была попытка суицида? — продолжал разговор Адриан, бегло глянув в сторону реанимации.       — Вполне возможно. Бедная девочка начала истязать своё тело ещё в подростковом возрасте, у неё было много причин, чтобы свести концы с концами, да никак не получалось. А теперь, видимо, решила сделать всё красиво… — на глазах блеснули горькие слезы, а руки задрожали, подобно тремору. — Я очень боюсь потерять её. Мэри — очень близкий для меня человек. И мне очень стыдно, что я не заметила и не поняла раньше того, что это может повториться вновь.       — Вы знали, что происходит в личной жизни Вашей подопечной? — задал логичный вопрос блондин и поправил очки на переносице. — Могла ли она из-за любви сделать это?       — Я не думаю. Мэри всегда скрывала и не рассказывала о своей личной жизни. Я не слышала ни об одной её пассии. Но знаете, я не думаю, что она бы стала делать это из-за несчастной любви. Она слишком много пережила, чтобы страдать из-за этой вещи. Просто не могла, я уверенна, — Калин начала часто мотать головой и крепко сжимать пальцами подол платья. — Мэри сильная девочка, она не глупая.       — А что Вам известно об её родителях?       — Я не знаю о них слишком много, только рассказы Мэри о них. Раньше у них был какой-то бизнес, потом он развалился, и в семье начались ужасные конфликты. Лично с родителями я не знакома и их адреса я, увы, не знаю, — взгляд устремился куда-то за спину собеседника, женщина крепко сжимала челюсти, сдерживая эмоции.       — Значит, без разговора, непосредственно, с Маринетт нам не обойтись, — подытожил Агрест, поджимая губы, и мысленно поставил пометку в своем блокноте. — А жаль, я думал, что всё здесь намного проще.       Резко дверь операционной распахнулась и двое врачей потянули медицинскую перевозку с бледным, подобно цвету стен в коридоре, телом девушки. Калин Бюстье резво подскочила и подбежала к Маринетт, взволнованно рассматривая бессознательное тело. Смоляные волосы раскиданы по лицу, губы приоткрыты, а глаза плотно зажмурены. Девушка напоминала фарфорового ангела, коих делают именитые скульпторы. Но самым главным отличием было то, что пианистка дышала. Её сердце билось, хоть и медленно. Но она жива! В груди Калин растеклась сладкая смола, распространяя тепло и счастье по всему телу. Всё охватила истома, от которой хотелось кричать, танцевать, плакать и крепко прижать к себе теплое тело подопечной. Следом из кабинета вышел врач средних лет: высокий, стройный, с пронзительными серыми глазами и легкой сединой на голове. Он тут же подошел к рыжеволосой женщине и с надеждой заглянул в её глаза.       — Задачка была со звездочкой, но я рад сообщить, что состояние пациентки стало стабильным, — на его лице возникла усталая улыбка. — Она выбрала отличную цель, когда решила резать вены не поперек, а вдоль. Чтобы наверняка. Но не в мою смену, ненавижу терять людей.       — С ней всё будет хорошо? — дрожащим голосом молвила артистка и громко сглотнула.       — Она у Вас прямо Феникс! Смогла пережить эту операцию и короткую остановку сердца. Значит, нужна этому миру, — собеседник добродушно усмехнулся и одобрительно кивнул. — Жизнь у неё будет прекрасной, только сначала нужно пройти реабилитацию и завершить лечение в психбольнице.       От последнего по коже женщины и Адриана, стоящего позади, пробежались мурашки. Их словно окатили ледяной водой без предупреждения.       — А можно обойтись без последнего? — с надеждой произнесла собеседница, дрожа изо всех сил.       — Не думаю. Это, как я понимаю, не первый случай. Здесь необходимо лечение, и желательно, без замедления. Поверьте, ей так будет лучше, — обнадеживающе ответил доктор и направился в сторону ступенек на второй этаж, куда несколько мгновений назад направили Мари.       — Ещё ни одному человеку не становилось лучше после времени, проведенного с душевно больными людьми, — тут же встрял в разговор Адриан и свел брови. — Ей нужно тепло близких, а не общество людей, которые будут её пугать.       — Извольте, месье, я буду сам решать, что лучше для моих пациентов, — странно закончил доктор и удалился, оставив двух людей в недоумении.       Адриан глянул на наручные черные часы и ужаснулся: он должен был покинуть здание более десяти минут назад. Мужчина извинился и попрощался с новой знакомой, рекомендуя ей тоже вернуться домой и не истощать себя.

***

      Сухость во рту — первое, что смогла почувствовать Маринетт, лежа на твердой поверхности, от которой всё тело сковывалось. Черные волосы небрежно падали на лицо, а пальцы некрепко сжимали белую не очень приятную ткань. Тело ломило, на бледном холсте выделялись лишь прежние синие глаза и чуть красноватые губы. На местах шрамов теперь были лишь слои бинта, острая игла впивалась в вену на руке, из-за чего это место буквально жгло огнем. Тело укрыто тонким одеялом, заменяя и одежду.       На долю секунды девушке показалось, что она оказалась в раю, тело осталось с ней после смерти. Но очень быстро разочаровалась в этих догадках, ведь приятное утреннее солнце коснулось и её светлой кожи, согревая и заставляя расслабить без того напряженные мышцы. Мари оглянулась вокруг себя и мазнула сухим языком по таким же губам. Безумно хотелось пить, но ни стакана, ни чего-либо подобного на прикроватной тумбе не находилось.       Взору Дюпэн-Чен предстала небольшая одноместная комнатка в белых оттенках, которые давили на мозг и рябили в глазах. Небольшое окно располагалось в двух шагах от твердой, как камень, кровати. Входная дверь даже не сразу оказалась замечена: сливалась с цветом стен напротив окна. Высокая стойка с капельницей стояла прямо рядом с койкой и чуть пугала своим видом. Утренний свет разливался приятным шлейфом по всей палате, подмечая каждую деталь.       Маринетт не могла подняться с места, казалось, что тело прожгли насквозь и оставили лишь оболочку. Издевались над ней, мучили, не дали уйти и бросить всё. Феникс. Сначала несколько раз умер, а потом возродился, храня в памяти тысячи воспоминаний и различных моментов.       Стук в дверь вывел пациентку из раздумий, заставив оторвать взгляд от потолка с едва заметными коричневыми пятнами. Перед глазами ещё немного плыло, но незнакомый мужской силуэт не заметить было невозможно. Выразительные серые глаза, больше напоминая белый, впились пиявками в обездвиженное тело пианистки. От этого становилось чертовски некомфортно, хотелось убежать и спрятаться в надежном месте. Но это было бесполезно, тело бы всё равно не послушало.       Мягкие мужские шаги эхом отдавались в голове, подобно рою пчел. В тени Мари смогла лучше разглядеть незнакомца: высокий, с острыми чертами лица и заметными скулами; красные тонкие губы легли в улыбку, а глаза считывали её как сканер.       — Я рад, что Вы, наконец, пришли в себя, — приятный баритон расслаблял и разрядил внезапно возникшую напряженную обстановку.       — М-можно воды? — неуверенно прошептала Мари и скривилась от боли в горле.       В руках доктора был стакан с прозрачной, но такой нужной сейчас жидкостью, который он любезно протянул артистке с улыбкой на лице. Холодная вода скользнула по пересохшим стенкам горла, губам и языку, мозг активизировался и начал лучше соображать происходящее.       — Что произошло? — притворившись глупой, задала она очень банальный вопрос, дабы не раскалять огонь больше.       — Я буду очень сильно смеяться, если Вы ещё скажете, что не помните, как хотели покончить жизнь самоубийством прямо на сцене, — в глазах врача вспыхнул странный огонь, от чего Мари стыдливо опустила глаза и прикусила нижнюю губу. — А нет, значит, с памятью всё хорошо. Прекрасно! На одну проблему меньше.       — В смысле? — удивленно молвила собеседница, возвращая зрительный контакт с мужчиной.       — Знаете, потеря памяти — это самое глупое и смешное развитие событий в данной ситуации. А уж тем более, её возвращение. А так, с Вами не произошло ничего такого: просто потеряли много крови, и почти остановилось сердце, которое успели вовремя реанимировать, — его голос был таким спокойным и насмешливым, что до Дюпэн-Чен не сразу дошел смысл сказанного.       — Чего-чего?! — она почти, что подавилась собственной слюной и выпучила глаза, крепче сжимая в пальцах одеяло. — Так почему Вы меня спасли?       — Ну, Вы, конечно, смешная, мадемуазель, — незнакомец тихо засмеялся и прикрыл ладонью лицо. — Не хочу я в свою смену терять людей, совесть грызть будет. Да и молодая Вы ещё, рано гроб на себя примерять, успеется. Поживи ещё, а то самое интересное пропустишь.       — А что же будет дальше? — с долей разочарования продолжила Маринетт и шумно выдохнула, оглядывая свои руки, спрятанные под многочисленные слои бинта.       — Ничего страшного, я обещаю, — доктор с надеждой поглядел в её глаза и коснулся кончиками пальцев оголенного женского плеча. — Сейчас пройдешь терапию, а потом закончишь лечение в другом учреждении.       — В психушке? — разочарованно продолжила пациентка, заранее зная ответ. Врач лишь одобрительно кивнул и поднял взгляд в потолок.        Этот ответ был вполне ожидаемым. Но менее пугающим не становился: перспектива провести много времени в психбольнице ещё сильнее пугала, чем сама смерть. Но испытывать, или уж тем более, проявлять яркие эмоции Маринетт оказалось непосильной задачей. Её лицо не выражало никаких эмоций, только по голосу и уставшему взгляду можно было выведать хоть что-то.        — Но сейчас тебе нужно испытывать как можно меньше стресса, чтобы быстрее пойти на поправку. Это очень важно для тебя и близких, которые всю ночь не спали, а ожидали тебя из реанимации, — он поднялся со своего места и направился к выходу, поправляя белый длинный халат.       — Кто?       — Что? — он резко обернулся и мазнул языком по губам.       — Кто был рядом? — повторила вопрос девушка, пронзительно глядя на сотрудника клиники.       — Женщина в черном платье, которую я ненароком посчитал Вашей матерью, и какой-то молодой человек с ней был, — от последнего по коже пробежали мурашки, а в голове возник громкий вопрос: «Как?!»       Маринетт не подала виду, что внутри неё началась буря, лишь благодарно кивнула доктору и полностью улеглась на кровати. Тело бросило в дрожь как от озноба, зрачки моментально расширились, всё сковал зверский страх. Она не могла понять и быстро найти ответы на множество своих вопросов, внезапно возникших в один миг.       — Как это возможно? — испуганно прошептала себе под нос, даже не имея понятия, что на самом деле врач говорил совершенно о другом человеке, имя которого ей даже не известно.

***

      Здание центральной парижской полиции выглядело довольно скромно, но красиво: трехэтажное сооружение из красного кирпича, с аккуратными белыми окнами, где уже с самого утра мерцал свет. Большая территория охватила небольшую центральную аллею прямо до входа в здания — маленькие скамейки и урны расположились на траве по всему периметру — и стоянку для рабочих и обычных автомобилей полицейских. Утренний солнечный свет одарил не только больницу, но и отделение полиции, где на третьем этаже покорно в своем кабинете как муравьи собирались следователи.       Окно кабинета выходило прямо на главный вход на территорию, охватывая небольшую часть многочисленных деревьев и две блестящие на солнце скамьи. Внутри оказалось довольно просторно и чисто, если не учитывать «творческий», как любил называть его Нино Лейф, беспорядок. К слову, этот человек (высокий, подтянутый, темнокожий парень со смешными очками на переносице и цветной футболке с изображением странных ярких узоров) был одним из самых младших сотрудников полиции. На пару с ним была его лучшая подруга Алья Сезер. Милая, невысокого роста девушка с острым языком и красивыми черными очками с блестяшками на ушках. Самым старшим и по уму, и по возрасту оказался Адриан Агрест, тайно обожающий и ненавидящий свою работу. Его вечным спасением всегда были друзья, любящие подшучивать над ним и разряжать обстановку.       Солнечный свет освещал приятного желтого оттенка кабинет, целая стена которого заставлена шкафами с бесконечным количеством бумаг и договоров. Напротив «бумажной» стены в ряд стояли три рабочих стола каждого работника с персональными компьютерами и стаканами с большим количеством нерабочих ручек. Стену слева от двери и рядом со шкафами украшала пустая доска, где обычно коллеги вывешивают все улики и портреты подозреваемых, обводя их зеленой нитью. И если другие следователи всё делают по правилам, не меняя цвет нити, то эта компания уже давно поняла, что стереотипы пора ломать и выбирать более спокойные цвета.       Нино сидел на краю подоконника, сжимая пальцами теплую чашку с ароматным кофе, и глядел на прохожих из окна. Алья же расслабленно облокотилась спиной на заднюю часть стула и листала ленту любимой соцсети в телефоне. Лишь Адриан склонил голову на скрещенные руки и досыпал те самые пять минут, которые не успел в шесть утра.       Только громкий стук в дверь заставил всех занять прежние позиции и настороженно глянуть в сторону черной двери с полосами стекла. На пороге вмиг оказался полноватый не очень высокий рыжеволосый мужчина с холодным взглядом. Внешностью Адриану он чем-то напоминал мадам Бюстье, и тут же вспомнил о нежелании вести дело этой недосамоубийцы Маринетт Дюпэн-Чен.       — Прекрасно, все на месте! — сходу начал начальник отдела и твердо шагнул внутрь, от чего в груди Альи всё замерзло. — У меня для вас прекрасное дело.       — Надеюсь, не суицид, — с долей безразличия добавил Агрест, за что тут же получил взор недовольной старшины.       — А вот и не угадал! — хмыкнул он и с грохотом кинул тяжелую папку с документами прямо на стол блондина. — Парень, двадцать шесть лет, довольно популярная личность. Была.       Адриан в легком шоке открыл папку и глянул на сведения о погибшем. Сверху, на скрепку прикреплена его фотография: худощавый, но привлекательный брюнет с прожигающими душу синими глазами. Где-то глубоко внутри стало жаль, ведь ещё молодой человек был.       — Лука Куффен, гитарист, — прочитала первые строчки Сезер и задумчиво почесала затылок. — Не кажется ли вам подозрительным, что в один день случилось аж два таких случая, да ещё и с музыкантами?       — Кажется, поэтому, это дело остается на ваших плечах. Особенно, дело этой выжившей. Может, она знает что-то… — с долей хрипотцы в голосе завершил капитан и вернулся к выходу. — А, да, Адриан, загляни ко мне через несколько минут, нужно кое-что обсудить.       — Так точно! — отчеканил тот и принялся разглядывать дело, перебирая между пальцами шершавые страницы. — Так-с, передозировка антидепрессантами, классика для множества. Знать бы, кто ты такой, Лука Куффен, было бы вообще чудесно!       — Но меня всё ещё смущает факт совпадения этих двух самоубийств, — подтвердил Нино и поправил очки на переносице, как делал всегда в сложных ситуациях.       — Разберемся по ходу, но мне почему-то кажется, что это совпадение. Они не могли быть знакомы, работают в разных сферах, да и по характеристикам разные, — гнул свою линию Агрест и встал со своего места, надумав поговорить об этом с капитаном. — Сейчас я вернусь.       Благо, кабинет старшины находился рядом, буквально через две двери длинного, ярко освещенного коридора. Три раза постучав по деревянной поверхности, Адриан шагнул в просторный кабинет, усыпанный наградами, документами и книгами, подобно звездам на небе. За рабочим столом сидел уверенный в себе мужчина, подняв хмурый взгляд на пришедшего работника.       — Садись, Адриан, — собеседник указал рукой на стул напротив. — Я как раз хотел обсудить эти два дела.       — Товарищ капитан, я больше, чем уверен, что эти дела никак не связаны между собой, — начал твердить блондин, неотрывно глядя в глаза напротив. — Эти люди никак не могли быть знакомы, работают в разных направлениях, а если учитывать то, что мне рассказывала учитель той девушки, то пересечься им было бы сложно.       — Даже, если в итоге эти дела окажутся разными, ты должен закончить оба, — твердо заявил мужчина, шумно выдыхая. — Ты стал свидетелем, и обязан разобраться.       — Но это был выходной! — возмутился он и свел брови в одну полоску.       — Ты должен расследовать ещё и это дело! — уже напористее заявил командир.       — Почему я должен расследовать дело какой-то неудачной суицидницы? Я буду заниматься только этой странной смертью парня, — понимая, что всё равно проиграет, заявил Агрест.       — Так элегантно умереть она бы просто так не захотела. У этого наверняка были корни.       — Но я-то здесь причем?! — глаза стали яркого зеленого цвета, напоминая свежую траву в летнем саду.       — Я выплачу тебе премию, если раскроешь это дело. Пойми, если это перейдет в руки другим, то репутацию испортишь себе только ты. И больше тебя никто не будет называть «Месье Логика», — он знал, на что давить. Знал все слабые места следователя и умело этим пользовался.       — Меня это не волнует.       — Издеваешься?       — Нет, мне просто интересно, сколько денег Вы готовы отдать мне за эту несчастную девушку, — в голосе появилась насмешка, а выражение лица капитана изменилось несколько раз за последнюю минуту.       — Так ты согласен?       — Люди не созданы для того, чтобы за них платили деньги. Я займусь этим делом просто так, без премии. Мне просто было интересно, как далеко Вы готовы зайти, чтобы спасти свою задницу. Как оказалось, очень далеко, но с Вашими условиями я не согласен, — Агрест мазнул языком по губам и пренебрежительным взглядом окинул кабинет. — Кто вчера был на смене? У кого я могу узнать детали о месте происшествия?       — Натаниэль и Ким были вчера. Договорись о встрече с ними и начинайте работу со своей командой. Тело уже отправили на экспертизу, поэтому, пока ждешь результатов проверь жилище этого человека и близкий круг общения, — капитан почесал огненную бровь и поджал губы. — Пока что это всё, что знаю.       — Спасибо, — без особого энтузиазма закончил Адриан и пошел к выходу, поправляя синюю рубашку.       — И раскрой дело Дюпэн-Чен, — почти умоляюще попросил мужчина перед тем, как дверь со стуком закрылась.

***

      Маринетт никогда не думала, что ничего не делать — так скучно. Медсестры частенько заходят к ней, но надолго не задерживаются — у них ещё слишком много пациентов и других забот. Мадам Бюстье так и не пришла ещё, хотя девушка признала — без её общества очень необычно и не интересно.       Голова уже привычно подкруживалась, а тело изредка бросало в дрожь, заставляя сердце сделать кульбит. По солнцу Мари определила, что время уже явно перевалило за полдень. От мысли, что примерно так будет проходить ещё долгий период времени становилось тошно, а тело просило запечатлеть новые шрамы на теле, чтобы снять стресс. Но каждый раз, когда рука тянулась к тумбочке в надежде найти там лезвие, девушка мысленно укоряла себя, останавливала.       — Гр-р! — рыкнула она себе под нос, жадно кусая нижнюю губу.       Маринетт приняла максимально сидячее в её ситуации положение, и решила улететь вместе со своими мыслями. Тело ныло и болело, сидеть ровно оказалось тем ещё испытанием. Но девушка продолжала: представляла просторный излюбленный зал Гранд-оперы, фортепиано и сладкую мелодию, что вылетает из-под пальцев. Как темп ускоряется, и пальцы начинают буквально бегать по клавишам, а мелодия напоминает вихрь, то наоборот — всё замедляется и успокаивается, как и сердцебиение.       Но стоило Маринетт поднять голову и глянуть в сторону двери, как моментально успела пожалеть обо всём, что произошло за последние несколько минут. Тело бросило сначала в жар, а потом в холод, а сердце почти остановилось. Она предчувствовала смерть, ведь на пороге, при исполнении, стоял мужчина в форме, который странно, но явно завороженно глядел на мягкие движения незнакомки, оперевшись предплечьем о дверной косяк. Мужчина бесшумно зашел внутрь и огляделся, только потом поприветствовал и попросил занять место рядом.       В голове начало сильнее гудеть, а дыхание замедлилось до двух ударов за минуту. Мари искренне не понимала, что нужно полиции от неё. И эта недосказанность и лирическая пауза между молодыми людьми затягивалась. Но стало понятно одно: три, два, раз, игра началась…